Чтение онлайн

Безусловно, все трое – блистательные государи. Их добродетели помогли им достичь всеобщей любви и уважения. Филипп Храбрый, прадед Карла Смелого, по всеобщему признанию получил титул «доброго герцога», ибо был не только добрым, но прославился своей рассудительностью, честью и стремлением к общему благу. Именно Филипп Храбрый, по заверению Шатлена, «держал на своих плечах трон Франции, чьим столпом он был» [25] . Действительно, этот герцог занимал особое положение при дворе, особенно в период малолетства Карла VI и в моменты обострения его болезни. Ловко отстранив от власти братьев, он столкнулся с противодействием своей политике только на склоне лет, когда возросло влияние брата короля Людовика Орлеанского. Хотя противоречия между ними не переросли в открытое вооруженное столкновение, они всё же заложили основу для дальнейшего усугубления конфликта, которое произойдет при следующем герцоге Бургундском. Филипп Храбрый представлен исполненным добродетелями не только в бургундской литературе. Причиной этому послужили, видимо, последующие события – борьба бургиньонов и арманьяков, возобновление войны с Англией, возраставшее бремя налогов – всё это заставляло, несмотря даже на его определенные злоупотребления, видеть в этом герцоге гаранта былой стабильности в королевстве.

Ему наследовал Жан Бесстрашный. Он всё время сражался с врагами, заставляя считаться с собой и французов, и англичан, которых удерживал в повиновении «хлыстом» (soubs sa verge). Любопытно, что в отличие от своего отца, исполненного всеми добродетелями [26] , Жан Бесстрашный не заслуживает в описании Шатлена подобной идеализации. Более того, автор указывает, что у него были пороки, хотя и немного [27] . Причина этого кроется, видимо, в убийстве герцога Орлеанского, заказанном Бургундским герцогом. С одной стороны, Шатлен, будучи официальным историографом Бургундского дома, не может открыто осудить его. С другой же, стремясь во всём быть беспристрастным, не желает удостоить этого герцога той похвалы, которая выходит из-под его пера в случае с Филиппом Храбрым или Филиппом Добрым. Отсюда этот штрих к портрету Жана Бесстрашного, хотя об убийстве герцога Орлеанского не сказано ни слова. Зато первая глава его хроники целиком посвящена данному событию. И здесь-то Шатлен пишет, что, действительно, герцог Бургундский заказал убийство своего соперника, но, во-первых, сразу же раскаялся в содеянном против Бога и против своей «крови и чести» (propre sang et honneur), а, во-вторых, герцог Орлеанский секретно уже замышлял покушение на самого Жана Бесстрашного [28] . То есть доводы Шатлена в защиту герцога Бургундского лежат в несколько иной плоскости, чем оправдание его поступка теологом Жаном Пти, указывавшим на возможность убийства тирана – герцога Орлеанского [29] . Причины, побудившие Жана Бесстрашного на этот поступок, Шатлен видит, скорее, в психологии герцога: он легко поддался эмоциям, не смог контролировать себя. Гибель самого герцога, воспринятая многими современниками как возмездие, побуждает автора к размышлениям о вмешательстве божественного провидения в жизнь людей. Шатлен не склонен видеть в смерти герцога Бургундского божественного воздаяния за грехи (в том числе за убийство Людовика Орлеанского). По его мнению, иногда такие случаи – несчастья, гибель, неудачи – могут казаться проклятием, но часто это знаки любви Бога и приготовления к спасению, и человек не в силах распознать их значение [30] . Ибо как иначе можно объяснить гибель стольких королей и императоров, защищавших общее благо, сражавшихся с неверными, т. е. в тех случаях, когда Бог, казалось бы, должен был оберегать их, ведь они воевали в защиту христианской веры. Но Господь допустил их гибель, словно они были забыты и оставлены им. Подобными примерами являются у Шатлена Роланд и Людовик Святой; то же самое произошло и с Жаном Бесстрашным при Никополе в 1396 г. в битве с турками [31] . К этому ряду, вероятно, относится и его гибель. Бог «дарует не только спасение и победу, но, принося страдания телу, дарует славу душе» [32] . Таким образом Шатлен пытался, насколько это было возможно, оправдать герцога в хронике, являвшейся официальной историей Бургундского дома. В трактате «Обращение к герцогу Карлу», как было отмечено, двоякое отношение к Жану Бесстрашному выразилось всего в двух словах – «немного пороков» (peu de vices). Тем не менее это не мешает автору утверждать, что он закончил свою жизнь славной смертью, несмотря на то, что был убит из зависти [33] .

Несомненно, большего восхваления в произведениях Шатлена заслуживает Филипп Добрый, этот «великий лев» (le grant lion), удостоившийся особого благословения Бога. Автор признаёт невозможность в небольшом сочинении перечислить все благодеяния и подвиги этого герцога. Тем не менее он отмечает, что на земле не было равного ему государя, вызывавшего восхищение всего христианского мира. Филипп Добрый для него «жемчужина среди государей» (la perle des princes chres-tiens). Именно поэтому его смерть расценивается как «всеобщая утрата» (la perte universelle) [34] .

Таким образом, заключает Шатлен устами своего персонажа, Карл должен унаследовать добродетели своих предков: рассудительность, верность Франции и почет христианского мира от Филиппа Храброго, смелость – от Жана Бесстрашного, великое правление своего отца, Филиппа Доброго, равного которому не было ни среди королей, ни среди императоров.

Особое внимание следует обратить на трактовку Шатленом отношений Франции и Бургундии. Нетрудно заметить, что три перечисленных герцога так или иначе участвовали во внутренних делах королевства. Филипп Храбрый фактически управлял им, был опорой французского трона, Жан Бесстрашный поддерживал свое преимущественное положение силой, Филипп Добрый был «столпом чести Франции» (le pillier de l’hon-neur de France). Автор подчеркивает наряду с португальскими корнями Карла Смелого его происхождение из французского королевского дома [35] . Известно, что Шатлен был одним из немногих авторов, если не сказать единственным, кто видел залог мира и процветания Французского королевства и Бургундии в их союзе [36] . Пусть даже всего лишь видимости мира. Шатлену уже достаточно, чтобы между герцогом и королем не было новых войн. Так ситуация складывалась, по мнению автора, в эпоху правления Карла VII и Филиппа Доброго. В отличие от Ф. де Коммина [37] , считавшего безумием встречу двух могущественных государей, автор сетует на то, что они ни разу не встретились, тогда бы их сердца прониклись взаимной любовью [38] . Коммин, умудренный богатейшим опытом дипломатической деятельности, считает, что короли должны поручать переговоры мудрым советникам, ибо у них, несмотря на их прежнюю доброжелательность друг к другу и дружбу, могут возникнуть зависть и антипатия. Шатлен же сомневается в мудрости слуг государей, видя в них (преимущественно в окружении Карла VII) основное препятствие в достижении согласия. Его представление о нравственном облике этого короля оказывается столь высоко, что он забывает, чем закончилась для Бургундского дома встреча Жана Бесстрашного с тогда еще дофином Карлом. Подобная идеализация образа короля не свойственна Коммину, не видевшему особых отличий короля от остальных людей. Упрекнуть Шатлена в политической наивности также трудно. Однако его желание видеть мирное сосуществование Франции и Бургундии и снять ответственность за вражду с короля и герцога диктует подобный поворот в рассуждениях автора. К тому же для него важно показать, что именно Людовик XI виновен в ухудшении отношений между королевством и герцогством. После смерти Карла VII даже видимость мира сменилась открытой враждой. Впрочем, разочаровывается автор не только в короле, но и в его подданных, ведь «зависть и ненависть к твоему дому <герцога Бургундского. – Р.А.> рождаются вместе с французами» [39] .

Что касается самого короля, то Людовик XI по мере усугубления конфликта между ним и Карлом Смелым становится у Шатлена примером порочного короля. Это нашло отражение и в последующем изменении текста «Обращения». Речь идет о той части этого произведения, где автор рассуждает о том, что порочность одного государя вовсе не влечет за собой порочность всех остальных членов его семьи. Напротив, если король сбился с истинного пути, то найдется кто-либо из его семьи или последователей, кто обязательно компенсирует это своей добродетелью [40] . Первоначально подтвердить подобную догадку должен был пример из совсем недавней истории Французского королевства. Мудрому королю Карлу V, приведшему страну и подданных к процветанию, наследовал его сын Карл VI, на которого не распространилась Божья благодать, дарованная отцу, и в стране воцарился раздор, преодоленный только Карлом VII благодаря его добродетелям [41] . Впоследствии Шатлен внес кардинальные изменения в текст: место Карла V и Карла VI займут Карл VII и Людовик XI соответственно. Первый наряду с Филиппом Добрым воспринимается автором в качестве идеального правителя, с которого необходимо брать пример: «они были луной и солнцем на небе» [42] . Французский король оставил своему сыну процветающее и мирное государство. И что же с ним стало при его преемнике? Единство сменилось разделением, согласие и мир – раздором, безопасность и порядок уступили место растерянности и безнадежности. Человек, словно очнувшись ото сна, оказался вместо теплой воды в холодной, в скорби, а не в радости. Людовик XI, заключает Шатлен, охладил сердца своих подданных, стал врагом каждому. Но более всего автора возмущает неблагодарность короля по отношению к Филиппу Доброму за предоставленное убежище во время ссоры с отцом. Он, обращается Шатлен к Карлу Смелому, тебе «воздал злом за добро, ненавистью за любовь, угрозой за службу» [43] . Негативный портрет Людовика XI можно было бы дополнить сведениями из хроники, но главным, пожалуй, является то, что именно на короля возлагается ответственность за усугубление франко-бургундского конфликта. Подобная позиция нашла отражение не только в произведениях Шатлена, но и в сочинениях других бургундских авторов и государственных деятелей. Де Ла Марш, например, отмечая склонность короля к интригам и лжи, пишет: «…если бы те хорошие слова, которые он поручил мне передать моему господину, оказались истинными, то мы бы никогда не вели войны во Франции» [44] . В своей, по сути, антифранцузской речи на штатах 1473 г. канцлер Гийом Югоне открыто обвиняет короля в стремлении разрушить «наше государство» (nostre chose publique) [45] .

Особое внимание, уделяемое личным качествам герцогов, является не только данью традиционным представлениям об идеальном государе. Они получают совершенно иное значение в случае с бургундскими герцогами, которые, несмотря на всё свое могущество, не могли не испытывать некую «ущербность» в отношении титула. Ведь их претензии на независимость от французской короны и доминирование на европейской арене сталкивались в том числе и с проблемой титула герцога, графа, но не короля. Поэтому не случайно их стремление получить титул короля хотя бы по своим имперским владениям или появление у Карла Смелого проекта стать Римским королем [46] , несмотря на всю эфемерность его власти. Сам Шатлен пытается доказать, что герцоги владеют территориями, не уступающими королевским, и почет им воздают, равный королевскому [47] . По его мнению, бургундские герцоги, в том числе и Карл Смелый, могли в определенной степени преодолеть эту трудность своими добродетелями. Он сознает, что другие государи превосходят Карла по титулу, точнее по их королевскому достоинству, но он выиграет на их фоне, обладая наивысшим из титулов – титулом добродетельного государя [48] .

Несмотря на констатацию факта об огромной пропасти, разделяющей Французское королевство и Бургундское государство, Шатлен продолжает напоминать Карлу Смелому о его происхождении из королевской семьи, одной из «благороднейших христианских династий». Хочет ли он этим сказать, что именно герцог Бургундский должен компенсировать недостатки дурного короля, в соответствии с выдвинутой им концепцией? Вероятно, это так, учитывая время написания трактата. Шатлен связывал с новым герцогом большие надежды на то, что тот будет следовать по пути своего отца, т. е. пути добродетели, который позволит ему стать одним из величайших государей мира. С другой стороны, размышления о Людовике XI приводят автора к выводу, что «не скипетры, короны или пурпурные одеяния делают королей достойными, но добродетели и добрые нравы прославляют их и делают заслуживающими короны» [49] . А добродетель – одна из основных категорий в характеристике государя у Шатлена. Ибо «просто называться государем – это жалкий титул», «только глупые и ничтожные люди его носят» [50] . Другое дело прославиться своими нравами, добродетелями. Вырабатывая прозвище для государя, Шатлен стремился раз и навсегда определить в одном этом слове сущность человека, дать ему имя, которое будет говорить о нём потомкам, иными словами, обессмертит его. Так случилось с предшественниками Карла Смелого. Ведь все они носили не просто титул герцога Бургундского, но заслужили прозвища, демонстрирующие их добродетели: Храбрый, Бесстрашный, Добрый. Отсюда следует традиционный вывод: добродетельный бедняк больше достоин короны, чем сын короля, обремененный пороками.

Каким же должен быть Карл Смелый, чтобы достичь этой цели, т. е. превзойти всех государей мира в добродетели, а также не нанести урон тому «зданию, которое его знатные предки основали прежде» [51] ?

Вслед за Знанием самого себя перед герцогом в «Обращении» предстает Трудолюбие, олицетворяющее традиционную христианскую добродетель, но получившее у Шатлена несколько иное название – Забота (Soing, Soucy, Cure). Ей противопоставлена праздность, как один из главных пороков государя. Трудолюбие или Забота – очень важное качество, поскольку быть государем – тяжелое бремя. Ибо он в конечном итоге открывает и закрывает подданным путь к спасению [52] . Шатлен сравнивает государя с капитаном корабля, чьей задачей является провести судно через все препятствия к «порту спасения» (port de salut) [53] . Следовательно, он должен уделять повышенное внимание человеческим делам (Consideration des humains affaires), которые, словно морские волны, переменчивы, непостоянны, сегодня спокойные, а завтра бурные, т. е. государь имеет дело с нестабильностью, действуя то во время мира, то во время войны. Поэтому ему следует добрыми законами устанавливать порядок в своих владениях, проявляя строгость и великодушие в зависимости от ситуации и от того, что советует ему разум. Для того чтобы привести своих подданных к спасению, государь должен добиваться выполнения всеми своих обязанностей, сам являя пример этого, и «не давать никому отдыха, пока не будет преодолена опасность» [54] . Когда Шатлен писал об этом, он еще не подозревал, какую причудливую форму приобретет стремление Карла Смелого быть трудолюбивым государем. Прозвище «Труженик», данное ему О. де Да Маршем, свидетельствует об этом [55] . Из его сочинений следует, что герцог всегда сам вникал во все дела [56] , лично контролировал расходы и назначения пенсионов [57] , участвовал в заседаниях совета, выслушивал мнения всех его членов, два раза в неделю давал аудиенции, чтобы внимать жалобам даже самых бедных своих подданных [58] . О последнем с некоторой долей недоумения пишет и сам Шатлен: герцог давал аудиенции три раза в неделю, перед ним читали петиции и жалобы, которые он разрешал так, как ему это хотелось, проводя за этим занятием до трех часов. При этом автор отмечает, что не видел и даже не слышал, чтобы в его время так поступал какой-либо другой государь [59] . С одной стороны, это отличает Карла Смелого от его отца, который не заботился о государственных делах и особое пренебрежение испытывал к финансам [60] . С другой же – Шатлен не приветствует то, что герцог слишком много времени посвящал занятию делами, ибо это не подобает такому государю, как герцог Бургундский [61] , хотя такое поведение герцога объяснялось и особым характером его принципата – высокой долей персонального участия государя в управлении по причине недостаточного развития органов власти.

По мнению же автора, идеальный государь должен придерживаться «золотой середины» между пренебрежением и чрезмерным участием в решении проблем своей страны [62] . Подобный подход к оценке деятельности государя, точнее труда, который он должен принимать на себя, выглядит вполне традиционным и демонстрирует знакомство Шатлена с многочисленными «зерцалами», находившимися в библиотеке герцогов Бургундских. В первую очередь нужно упомянуть о сочинении Кристины Пизанской, нарисовавшей идеальный образ государя в лице короля Карла V. Именно этот монарх представляет пример уравновешенного сочетания труда и отдыха государя, который помогает ему надлежащим образом исполнять свои обязанности [63] . Несомненно, такое равновесие в случае с Карлом Смелым отсутствует. Причем замечает это не только Шатлен. И если Оливье де Да Марш восхищается трудолюбием государя, то Филипп де Коммин видит в этом источник неудач и болезней герцога [64] .

Однако можно ли только этим объяснить упреки автора по отношению к Карлу Смелому? По всей видимости, нет. Дело в том, что невозможно рассматривать политические воззрения Шатлена, как и любого другого автора, в отрыве от общественно-политической мысли эпохи и того территориального образования, к которому они принадлежали. В нашем случае сама его хроника в определенной мере отражает позицию элиты Бургундского принципата и помогает очертить круг лиц, занимавших высокие позиции в бургундской придворной иерархии, с которыми Шатлен был знаком и чьи взгляды разделял. Среди них следует отметить хрониста и гербового короля ордена Золотого руна Ж. Лефевра де Сен-Реми, а также сеньоров де Круа (Антуана, Жана и его сына Филиппа), Филиппа По, сеньора де Да Рош. Все они были рыцарями ордена. На капитуле ордена Золотого руна 1468 г. в Брюгге среди претензий, предъявленных Карлу Смелому рыцарями, фигурировал и упрек в чрезмерном труде, что, по их мнению, могло негативно сказаться на здоровье герцога в пожилом возрасте, и в стремлении лично отправлять правосудие [65] . Тогда как самому Карлу Смелому были близки совсем иные идеи, почерпнутые из античной литературы, в частности из сочинений Цицерона и итальянских гуманистов, переведенных еще для герцога Филиппа Доброго Жаном Мелио, в которых акцент делается, например, на необходимости для правителя лично вершить суд и сделать свое правосудие доступным для любого, ищущего справедливости [66] . При этом Карл не учитывает, например, социальную принадлежность человека, вынося ему приговор. Так же как он расправляется с совершившим преступление простолюдином [67] , он поступает со знатным сеньором, что вызывает негативную реакцию как родственников (например, в случае с бастардом де Амейд), так и самого Шатлена [68] . Безусловно, в этом плане новый герцог отличался от своего отца. По мнению В. Паравичини, квинтэссенцию его политики можно определить несколькими понятиями: общее благо, справедливость, закон и порядок, величие государя [69] . Это выразилось нагляднее всего в ордонансе об организации отеля герцога, в котором «долго царила распущенность (вольность)» [70] . Именно с него он начал, решив навести порядок в принципате. При этом вместе с новым герцогом к власти пришла и новая политическая группировка, начавшая формироваться еще в бытность его графом Шароле и состоящая из преданных ему людей [71] . Кто были эти люди? Наиболее близкий круг составляли Ж. де ла Тремой, Г. де Бримё, Ш. де Тернан, Ф. де Кревкер и Ф. де Ваврэн [72] . К этому списку можно добавить также бывшего наставника графа Шароле А. Анерона, будущего канцлера Г. Югоне, братьев Г. и Ф. де Клюни, сеньора де Грутхуса и О. де Ла Марша. Именно со многими из них ассоциируется т. н. «новая политическая теория» (термин В. Паравичини), которая определит деятельность Карла Смелого в период его правления. Основным в этой теории представляется сочетание (несколько переработанных) идей гражданского гуманизма и нарождавшегося абсолютизма. В библиотеке герцогов присутствовали многочисленные переводы итальянских гуманистов, например, работ Буанаккорсо да Монтеманьо, Джованни Ауриспы и других, в которых ставится проблема необходимости служения на благо государства, «общего блага» [73] . Наиболее отчетливо эти идеи просматриваются в речах канцлера Гийома Югоне на Генеральных штатах 1473 г. и самого Карла Смелого на Генеральных штатах 1475 г. Первый постоянно отмечает, что государь действует не для собственной выгоды, а на благо подданных, претерпевая всяческие трудности [74] , второй же указывает на то, что скорее он служит своим подданным, чем они ему, поскольку он постоянно находится в заботах, в то время как они предаются радостям жизни [75] . Налицо попытка преодолеть представление о герцоге как об одном из феодальных сеньоров и подчеркнуть публичный характер его власти. В то же время Карл Смелый высказывает и идею о высшей власти государя, которая дарована ему Богом. Подданные в свою очередь обязаны полностью ему подчиняться, ибо в противном случае они совершат преступление lese-majeste [76] . Интересно высказывание по этому поводу Т. Базена, утверждавшего, что Карл впредь не хотел испрашивать согласия сословий на взимание налогов, но собирать их как «господин» [77] . Сюда же можно добавить свидетельства современников о нежелании герцога прислушиваться к советам.

Таким образом, очевидно столкновение двух совершенно разных группировок бургундской политической элиты, к одной из которых был близок Шатлен. Речь идет о той, что не могла принять новую политику и новые методы управления, привнесенные Карлом Смелым и его ближайшими сподвижниками. В отношении с Францией, например, представители первой группы не одобряли, видимо, политику герцога, направленную на окончательный разрыв. Неслучайно Шатлен приводит эпизод встречи французских послов при бургундском дворе, во время которой Карл Смелый отвечает им, что среди португальцев, к каковым он себя относит, принято отправлять своих врагов к дьяволу [78] . Всем было очевидно, что под врагом понимался король Франции. Эти слова, отмечает Шатлен, не были доброжелательно встречены даже людьми герцога. Хотя он и не называет этих людей, но можно догадаться, что среди них находился и сам автор, и те, кто имел определенные интересы в королевстве, т. е. сеньоры французских фьефов герцога, которые впоследствии, после гибели Карла Смелого при Нанси, перейдут на службу к Людовику XI. Их недовольство вызывали не только враждебные отношения с королем, но и абсолютистский настрой герцога, пытавшегося укрепить свою власть путем политики централизации и ликвидации вольностей.