Чтение онлайн

«…Вы, – обращается Оливье де Ла Марш к Филиппу Красивому (сыну Марии Бургундской и Максимилиана Габсбурга), – и другие государи являетесь в большей степени Его <Бога. – Р.А.> подданными и находитесь под Его присмотром, нежели другие простые и маленькие земные создания…» [127] . Эти последние, по мысли автора, непосредственно не подчинены Всевышнему, который поручил земным государям править ими, заботиться об их благополучии, в том числе и о нравственном облике. По мнению Шатлена, государь – это капитан корабля, чьей задачей является провести свое судно через все препятствия к «порту спасения» (port de salut) [128] . Государь, по его мнению, открывает и закрывает путь к спасению для подданных [129] . Он, подобно доброму пастырю, ведет свой народ к главной цели земного существования – спасению, заботится о его благосостоянии. Иными словами, Бог дарует государю в лице герцога совершенно особые полномочия по отношению к своим подданным. Любопытно, что здесь можно увидеть проявления идей, господствовавших в период наиболее острой борьбы между светской и духовной властями за верховенство [130] . К таким выводам приходили ревностные сторонники укрепления королевской власти, например, во Франции. Безусловно, бургундские авторы во многом ориентировались на практику королевских легистов, зачастую заимствуя их аргументы в борьбе за укрепление позиций короля в соперничестве со Святым престолом. Однако в рассматриваемый период такого ярко выраженного противостояния между герцогами и Римом не было. Напротив, лояльное отношение представителей Бургундского дома к папству, всемерная поддержка и пропагандирование идеи крестового похода обеспечило возможность проводить свою политику в отношении обширного комплекса церковных территорий, находившихся в бургундской сфере влияния. Филиппу Доброму, например, удалось возвести своих ставленников на все значимые епископские кафедры: в Утрехте, Турне, Камбре, Шалоне, Льеже, Аррасе, Туле. Подобное сотрудничество с папским престолом не означало, однако, того, что в политической мысли не разрабатывались концепции взаимоотношения двух властей. Некоторые бургундские интеллектуалы придерживались позиции, согласно которой светская власть подчинена духовной. Наиболее ярким представителем этого направления являлся духовник Филиппа Доброго Лоран Пиньон, написавший ряд трактатов и выполнивший несколько переводов сочинений, где данная идея была господствующей [131] . Тем не менее вряд ли приведенные выше рассуждения Шатлена были вызваны попыткой противостоять этой концепции. Вероятно, сообщение государю таких полномочий должно было означать не только его особую ответственность за судьбу подданных, но также его независимость от других властей, причем не столько от духовных, что само по себе тоже достаточно важно, но в большей степени от других светских государей – французского короля и германского императора. Ибо герцог, являясь практически наместником Бога (раз уж он владеет ключами к спасению, а также получил власть от него), не мог иметь никаких соперников ни среди светских, ни среди духовных государей.

Позиция герцогов Бургундских по поводу их связей с французским королевским домом неоднозначна. Французский вопрос всегда был важной составляющей в политике герцогов. И Филипп Храбрый, и Жан Бесстрашный боролись за влияние при дворе, и лишь убийство последнего приближенными дофина и последующий за ним союз с англичанами на некоторое время положил конец активному вмешательству герцогов в политику Французского королевства. Попытки Филиппа Доброго вернуть себе позиции, занимаемые его отцом и дедом, предпринятые после Аррасского мира 1435 г. и после коронации Людовика XI, не увенчались успехом. Тем не менее вассальная связь с королем всегда довлела над герцогами, желавшими (особенно это характерно для Карла Смелого) поскорее избавиться от обязательств по отношению к сеньору [132] . В то же время они часто использовали в политической игре факт своего происхождения из Французского королевского дома. Таким образом, окончательно порвать с Францией и правящей в королевстве династией они не могли.

Что же касается отношений с императорами Священной Римской империи, то герцоги также являлись их вассалами. С самого возникновения Бургундского государства герцоги из династии Валуа стали проводить активную политику на имперском пространстве [133] . Филиппу Храброму удалось породниться с Виттельсбахами и добиться признания своего сына наследником Брабанта. Его преемники продолжили территориальную экспансию в земли империи. Внутреннее положение в Священной Римской империи, слабые позиции центральной власти делали герцогов наряду с другими князьями практически независимыми правителями. Однако притязания герцогов на создание собственного королевства заставляли искать поддержки императора, ибо только он мог санкционировать появление нового государства, частично включавшего в свой состав имперские фьефы. С другой стороны, имперская канцелярия также стремилась установить дружественные отношения с герцогами Бургундскими, бесспорно, одними из сильнейших принцев в империи. Именно с ее стороны в 1447 г. поступило первое предложение о возведении какой-либо бургундской территории в ранг королевства в составе империи. Разумеется, новый король должен был бы принести оммаж императору, на что Филипп Добрый не мог согласиться. Ситуация осложнилась, когда герцог Бургундский Карл Смелый пожелал стать римским королем.

На продолжительных переговорах в Трире осенью 1473 г. обсуждались разные варианты. В конечном итоге обе стороны согласились на воссоздание королевства Бургундия, состоящего из имперских фьефов и находящегося в вассальной зависимости от императора [134] . Первоначальные успехи в переговорах с Фридрихом III способствовали тому, что герцог даже принес императору оммаж за только что завоеванное герцогство Гелдерн. Эта процедура была, видимо, не совсем по душе Карлу, о чём можно судить по описанию Т. Базена, находившегося тогда в Трире, который утверждает, что герцог принес клятву верности достаточно тихо, ее могли услышать только те, кто находился на небольшом расстоянии от него [135] . Тем не менее он пошел на это, ожидая получить желаемый титул. Отъезд императора нарушил планы герцога, переоценившего власть Фридриха, который, скорее всего, был вынужден отказаться от прежних договоренностей из-за враждебной позиции некоторых курфюрстов по отношению к Карлу Смелому. Получить еще более могущественного противника в пределах империи было не в их интересах [136] . Хотя переговоры с императором и не прекратились, с этого времени очевидна определенная антиимперская нотка в бургундской политике, связанная в том числе и с желанием Карла Смелого всё-таки получить корону если не путем переговоров, то военными действиями. Поворот на восток в его внешней политике в 70-е гг. XV в. связан как раз с желанием укрепить свои позиции на имперском пространстве.

Этот небольшой экскурс во взаимоотношения Бургундского государства и Священной Римской империи ярко демонстрирует неоднозначность позиций обеих сторон. Бургундские герцоги, пытаясь достичь желаемого, хотели использовать авторитет императора для создания королевства, добиваясь при этом его независимого от империи статуса. Помочь в этом могла и разработанная концепция власти герцога, который претендовал в том числе и на некий авторитет в духовных делах, ставивший его если не выше, то по крайней мере наравне с императором.

Бургундские чиновники и историки [137] всеми способами пытались доказать, что авторитет и власть герцога ничуть не уступает авторитету императора, а даже превосходит его. Оливье де Ла Марш доносит до нас отголоски этих теорий, утверждая, что император Священной Римской империи становится таковым только в результате выборов, а это значительно понижает его статус по сравнению с наследственными государями [138] . Выборный государь в отличие от наследственного не мог обладать каким-либо особым благословением – утверждение, весьма распространенное во французской политической мысли классического Средневековья [139] . Несомненно, оно было взято на вооружение бургундскими идеологами. Даже не обладая титулом, равным королевскому или императорскому, герцог Бургундский уже в силу своей наследственной власти, а еще более в результате происхождения из французского королевского дома, ни в чём не уступает императору. Тот же де Ла Марш приводит любопытный эпизод, ярко иллюстрирующий это утверждение. При встрече с императором Филипп Добрый не спешивается перед ним, подобно другим имперским князьям. Из всех возможных причин такого поведения наиболее близкой к истине автор считает следующую: герцог так поступил, потому что по отцовской линии он происходит из королевского рода, и ему очень хотелось подчеркнуть этот факт [140] . Поэтому неслучайно, что де Ла Марш приводит все возможные родственные линии Филиппа Красивого, которому он посвятил свой труд, доказывая знатность его происхождения не только по отцовской линии (Максимилиан Габсбург), но и по материнской (Мария Бургундская), в которой смешалась кровь стольких королевских домов (французского, английского, португальского).

Любопытна концепция другого бургундского хрониста, Жана Молине. В прологе к своей хронике он уделяет особое внимание осуществлению власти на земле. Не порывая с традиционной концепцией о едином государе как подобии единого Бога, Молине пытается в то же время доказать обоснованность притязаний Бургундских герцогов на высшую власть в своих владениях. В противовес озвученной им же идее о необходимости служить единственному государю-защитнику хронист выдвигает теорию, которая сводит на нет универсалистские устремления императоров. Он пишет о «необходимости» разделения высшей власти между многими сеньорами и для доказательства своей правоты приводит два главных аргумента. Поскольку земля разделена на различные регионы, отличающиеся климатом, языком, религией, и эти регионы удалены друг от друга на значительные расстояния, один государь не может управлять ею, для этого требуется множество правителей. Однако более существенно то, что наличие своего государя или трона в каждом регионе диктуется необходимостью отправлять правосудие и заботиться об общем благе [141] . Таким образом, Молине утверждает идею о высшей власти каждого правителя в своем государстве, что, несомненно, было важно для герцогов, как и для любого другого монарха. Эти строки автор писал еще в бытность свою официальным историком Карла Смелого.

Поворот в отношении империи и императора произошел в бургундской политической мысли после поражения при Нанси и гибели Карла Смелого. Оказавшись перед лицом французской агрессии и неспособности бургундской элиты противостоять ей, хронисты именно в союзе с Габсбургами увидели возможность сохранения независимости от французской короны. Особенно отчетливо этот поворот заметен в хронике Молине, чьи доводы в пользу высшей власти герцога мы только что приводили, причем некоторые его аргументы схожи с риторикой защитников идей универсалистской монархии [142] . Уже в описании осады Нейса Молине сетует на враждебную политику Карла по отношению к императору, призывая первого взять в руки оливковую ветвь вместо копья и следовать примеру отца, который, по словам хрониста, «очень любил Святую Империю» [143] . Чем более усугублялась ситуация в войне с французским королем, тем более часты становились панегирики в адрес Фридриха III и Максимилиана. Император теперь представлялся единственным верховным правителем на земле подобно Богу на небесах, он являлся «отцом отцов, царем царей, сеньором всех сеньоров» [144] . Иными словами, постулируется уже совершенно чуждая периоду правления и Филиппа Доброго, и Карла Смелого идея о том, что власть императора Священной Римской империи распространяется на все государства, в том числе и на Бургундское, и даже на Французское королевство. В хронике Молине очень ярко выражена надежда на то, что бургундские земли будут спасены в случае брака единственной наследницы герцога и Максимилиана. Сцену встречи послов императора с Марией Бургундской историк представил как библейский сюжет Благовещения. Марии сообщается, что император соблаговолил дать ей в мужья своего сына, и от этого брака родится ребенок, который избавит ее народ от смертельной опасности [145] . Здесь важны не только аналогии между людьми и библейскими героями, но также и то, что подданные Бургундских герцогов предстают как «избранный народ», который предназначается Богом через его земного наместника к спасению.

Возвращаясь к идее о божественном происхождении власти герцога, нужно отметить, что оно предоставляло особые полномочия государю по отношению к своим подданным, способствуя становлению теории об особом статусе герцога, о его абсолютной власти над подданными. Не отказываясь от преимуществ, приносимых концепцией сакральности власти государя, герцоги черпали и из других источников те аргументы, которые позволили бы укрепить их положение внутри государства. Одним из них стало римское право с его идеями о верховенстве правителя, который объявлялся источником всякого закона, отождествляемого с его желанием. Однако римское право оказалось противоречивым орудием, дававшим аргументы и противникам подобного усиления позиций монарха. Тем не менее на стороне последнего выступали библейские установки на ответственность за подданных, преобразованные в тезис об обязанности государя защищать «общее благо», что делегировало ему особые полномочия, которыми он пользовался для соблюдения общественной «необходимости», «пользы» (впрочем, эти же идеи обусловили укоренение мысли об ответственности правителя за судьбы подданных) [146] . В представлениях официальных идеологов данная концепция означала абсолютизацию власти монарха, ограниченного лишь формулировкой об «общем благе», которую можно было трактовать в пользу как усиления власти монарха, так и ее ограничения обществом. И Бургундия в этом плане не исключение, особенно в правление Карла Смелого с его стремлением установить абсолютную власть в государстве. Этот процесс шел рука об руку с политикой централизации и создания системы единых и, что немаловажно, эффективных государственных институтов. И то и другое неоднозначно воспринималось подданными. Большую роль в разработке новой концепции власти герцога, согласно которой он является наместником Бога на земле и источником всякого закона, сыграл Карл Смелый: он не только готовил теоретическую базу для нововведений, но и воплощал их на практике.

Бургундское общество и политическая элита неоднозначно восприняла политику и идеологию нового правителя. Помимо сторонников укрепления власти герцога (его ближайших советников) [147] существовала чрезвычайно влиятельная группировка противников этой «новой политической теории», основанной на идеях (хотя и несколько переработанных) гражданского гуманизма и зарождающегося абсолютизма. Она не отличалась однородностью, и ее представители (семья де Круа, сеньор де Ла Рош и др.) преследовали разные цели. Но объединяло их одно: они стояли на более традиционных позициях или противились установлению абсолютной власти государя, тоже используя положения римского права, но те, которые утверждали совершенно иные принципы организации власти. Их недовольство вызывало желание герцога укрепить свою власть путем проведения политики централизации и ликвидации вольностей, а также его враждебные отношения с французским королем [148] . В основе взаимоотношений герцога и его подданных лежали традиционные представления о государе как сеньоре, их определяли личностные связи герцога и его вассалов [149] . Однако последние часто являлись еще и вассалами короля, что до какого-то момента не приводило к конфликту с герцогами Бургундскими в силу указанного выше характера их государства. Многие представители бургундской элиты (де Лалены, де Тернан и др.) в определенное время оказывались на службе у короля, участвуя, например, с согласия герцога в заключительном этапе Столетней войны. Карьера графа де Сен-Поль [150] , ставшего коннетаблем Франции после войны лиги Общественного блага, также не казалась необычной для многих современников. Впрочем, такая практика демонстрировала еще не до конца оформившееся в среде бургундской элиты представление о Бургундии как о независимом образовании. Со всей очевидностью можно говорить, что Шатлен как раз относился к той ее части, для которой политическую позицию определяли сеньориально-вассальные связи. Потому она весьма негативно воспринимала попытки противоположной стороны, возглавляемой Карлом Смелым и его ближайшим окружением, обосновать претензии на самостоятельность и построить отношения внутри государства на основе подданства. Судьба графа де Сен-Поль показала, что в ситуации острого соперничества Бургундии и Франции и в условиях политики герцога, направленной на обоснование совершенно иной природы своей власти, уже невозможно быть слугой двух господ. Карл Смелый иначе, чем его отец, смотрел на выполнение своими вассалами обязательств перед французским королем. Он рассматривал это как предательство. В ситуации с семейством де Круа [151] противоречия заключались также в их стремлении отстранить тогда еще графа Шароле от решения политических вопросов в период правления Филиппа Доброго, противостоять его всё возраставшему влиянию в государстве путем игры на указанной слабости Бургундии (ее вассальной зависимости по определенным фьефам от французской короны, а владения де Круа находились как раз преимущественно на этих территориях). Могущественный аристократический клан, почувствовавший свою практически безграничную власть в правление Филиппа Доброго (они как фавориты герцога фактически единолично определяли его политику с 1457 г. – времени опалы канцлера Ролена, часто руководствуясь своими частными интересами), пытался сохранить status quo. Им был неудобен молодой энергичный государь, каковым проявил себя Карл Смелый. Случай с Филиппом По, сеньором де Да Рош, несколько иной. Верный подданный Бургундского герцога, он встал на сторону графа Шароле в его конфликте с кланом де Круа, однако после катастрофы 1477 г. оказался на стороне французского короля. Именно он на Генеральных штатах 1484 г. выступил одним из сторонников теории о «народном суверенитете».

В плане противостояния этих группировок показательна позиция Шатлена. Его, конечно, невозможно упрекнуть в поддержке своекорыстной политики Антуана де Круа, несмотря на факт тесных связей историка с членами этой семьи и симпатий, испытываемых к ее главе. Шатлен как может защищает де Круа от нападок графа Шароле на страницах хроники, утверждая, что Карла преследуют какие-то фантазии по поводу заговора и интриг с их стороны [152] . Даже очевидно враждебные и негативные для Бургундского дома поступки не вызывают осуждения у Шатлена, например, продажа Людовику XI стратегически важных городов на Сомме [153] . Лишь дело бастарда Рюбанпре, одного из родственников де Круа, заставляет историка увидеть двойную игру, которую вел Антуан. В отличие от него, преследовавшего собственные цели, Шатлен прежде всего оставался верен интересам герцогов Бургундских. Разочарование историка в де Круа очевидно, как очевидна и его попытка оправдать невнимательность Филиппа Доброго, позволившего так искусно манипулировать собой, и свою неспособность сразу увидеть в их поступках корыстные мотивы. Усматривая в действиях этой семьи причину ухудшения внутреннего положения во владениях герцогов Бургундских, Шатлен пишет, что Филипп Добрый не мог поверить в измену тех, кто служил ему верно в течение стольких лет, считая все обвинения в их адрес выдумками окружения графа Шароле и влиянием на него матери, Изабеллы Португальской [154] .