Чтение онлайн

Любопытна трактовка Шатленом происхождения власти герцога. Она, безусловно, дарована Богом, ибо «нет власти не от Бога», как сказано в Послании к римлянам апостола Павла (Рим. 13,1). Постулирование подобного тезиса в Бургундском принципате имело далеко идущие последствия. Обожествление власти герцога и отношения между светской и духовной властями в государстве, созданном герцогами Бургундскими, является темой для отдельного исследования. Здесь же остановимся на некоторых деталях, связанных с рассуждениями Шатлена об обязанностях государя. Он указывает на то, что власть герцога дарована ему Богом. При этом герцог подобно доброму пастырю ведет свой народ к главной цели земного существования – спасению, заботится о его благосостоянии. По сути, Шатлен передает светской власти в лице государя заботу о спасении – функцию, которая первоначально должна была принадлежать духовенству. Карл Смелый, по мысли автора, владеет ключами для спасения человека (своего подданного), может даровать ему и самому себе благословение [109] . Налицо не только попытка показать независимость светской власти от духовной. Акцент в трактате сделан именно на обязанностях государя в сфере земных дел. Неслучайно, как мы видели выше, герцогу был представлен персонаж, олицетворявший «внимание к человеческим делам». Автор многократно призывает Карла защищать и оберегать своих подданных, заботиться об общем благе. Несомненно, Шатлен был в курсе тех идей, которые циркулировали в среде бургундских мыслителей по поводу этой проблемы. Ведь еще в правление Филиппа Доброго Ж. Воклен, переводя с латыни трактат Жиля де Рома (Эгидия Римского) «О правлении государей», предпослал ему введение, в котором утверждал лишь светскую направленность политики принца, оправдывая тем самым претензии герцога на независимость как от духовной власти, так и от власти французского короля и германского императора [110] .

Из приведенного перечня положительных качеств особый интерес вызывает наставление Шатлена руководствоваться разумом, считавшимся источником добродетели, а не волей или желанием. Ведь только порочные правители более прислушиваются к ним. Они считают себя вольными делать всё, что ни пожелали бы, не слушают советы других людей. Автор тем самым рисует читателю портрет тирана, антипода идеального государя, который живет чувствами, а не разумом (vivent sensuellement, non en raison), повинуясь своим наклонностям, гонясь за мирскими наслаждениями, забыв при этом истинную цель жизни человека [111] . Тогда как мудрый государь заботится в первую очередь о своей душе, о народе, который следует примеру правителя [112] .

Самому же герцогу необходимо обратиться к историческим трудам и Священному Писанию, которые изобилуют примерами как добродетельных государей, так и порочных [113] . Ибо только этим путем он может сам увидеть итог их правления и выбрать, по какому пути ему пойти. Ведь как человек может отличить хорошее от плохого? Только благодаря определенному обучению. Шатлен пишет, что наше знание о чём-либо рождается из восприятия этого разумом. Воспринятая разумом картина (image) фиксируется в сознании человека [114] , позволяя в следующий раз отчетливо распознать это явление. Почему слепой не различает белый и черный цвета? Потому что у него не было опыта, позволяющего запечатлеть их образ в сознании [115] . Так же и любой человек, в особенности государь, не сможет отличить порок от добродетели, не видя примеров того и другого.

«Наставлением герцогу Карлу» ни в коей степени не исчерпываются наши сведения о политических и социальных взглядах Ж. Шатлена. Однако уже это небольшое произведение дает возможность сделать определенные выводы о воззрениях этого незаурядного историка и мыслителя XV в. Безусловно, Шатлен во многом выражает традиционные для Франции позднего Средневековья политические идеи. Он принадлежал к числу тех авторов, которые верили в необходимость нравственного совершенства государя, полагая, что именно от его личных качеств зависит управление страной и, в конечном итоге, судьба подданных. Государь, избравший путь добродетели, ведет их к спасению, а тиран заставляет страдать. Однако сочинение Шатлена не лишено и некой оригинальности, которая диктуется, прежде всего, политической ситуацией. Речь идет о положении Бургундского принципата по отношению к Французскому королевству. Их соперничество побуждает Шатлена идеализировать Бургундских герцогов, призывать Карла Смелого к добродетели, предостерегать его от опасности со стороны короля, ибо одной из главных задач этого герцога является сохранение для потомков того, что он получил от своих предков, т. е. государства, созданного ими. Именно благодаря добродетели он, не имея королевского титула, сможет превзойти короля Франции. С другой же стороны, дает о себе знать и мнение самого Шатлена по той или иной проблеме, связанной с политической реальностью, в которой пребывало современное ему общество. За видимым панегириком герцогу Бургундскому скрываются предостережения против его возможных ошибок. В некоторых случаях заметны критические выпады официального хрониста в адрес государя, что диктуется, видимо, политической позицией самого автора.

В целом можно констатировать, что процесс развития политической мысли в Бургундском принципате шел в общем русле эволюции политического сознания средневековой Европы, характеризовавшейся разработкой светской концепции государства, новой доктрины королевской власти, суверенитета монарха, который всё более рассматривался как публичная персона. Благодаря римскому праву власть государя постепенно приобретает характер «власти для всех», обязанной заботиться о всеобщем благе подданных, что позволяло ему укрепить свое положение как верховного и абсолютного правителя. С другой стороны, тот же источник питал совершенно иные идеи об ответственности принца перед обществом, способствовавшие появлению теории о «суверенитете народа». Символично, что одним из тех, кто первым выскажет эту позицию, будет именно представитель Бургундии, несмотря на то, что в принципате официальная пропаганда «работала» как раз на противоположный образ государя.

Государство, созданное герцогами Бургундскими из династии Валуа, представляет собой чрезвычайно любопытный феномен средневекового политического образования [117] . Возникшее вокруг герцогства Бургундия, оно благодаря политике герцогов, удачному стечению обстоятельств, зачастую благодаря везению правителей сумело достичь положения одного из ведущих игроков на европейской арене конца XIV-XV в. Ворвавшись в уже более или менее сложившуюся систему европейских политических образований, Бургундское государство должно было в кратчайшие сроки пройти тот путь государственного развития, на который Французскому королевству понадобилось несколько веков. Сравнение с Францией выглядит естественным, поскольку Бургундия, являясь частью королевства, попыталась добиться независимости для себя и подчиненных ей французских территорий. Второй составной частью Бургундского государства стали имперские земли, приобретенные в результате активной внешней политики. Таким образом, Бургундское государство оказалось «меж двух огней»: между Францией и империей, претендуя на создание королевства на землях этих государственных образований – королевства «entre deux», о котором мечтали герцоги. Для достижения этой цели им была нужна аргументация. Сложность заключалась в том, что герцогам надлежало доказать право на существование такого государства не только французскому королю и императору, но и своим подданным, которые не только не составляли этнического и языкового единства, но также долгое время находились в разных политических образованиях. Способствовать достижению этой цели должны были, в частности, многочисленные исторические сочинения, появлявшиеся при бургундском дворе. Эти труды апеллировали к независимой Лотарингии, королевствам Фризия, Прованс, Бургундия, к героям, воплощавшим идеи древности Бургундии (Геракл) и ее независимости от Франции (Жирар Руссильонский) [118] . Все эти и многие другие примеры из прошлого не только утверждали высокий статус герцогов Бургундских, но сообщали их подданным общие исторические корни, способствовали зарождению чувства принадлежности к единой общности [119] .

Каким же образом в бургундской историографии аргументировались (или комментировались) претензии герцогов Бургундских на равный статус с французским королем и императором Священной Римской империи и на верховную власть в собственных владениях?

Подобная задача всегда вставала перед молодыми политическими образованиями, претендовавшими на независимость. Поэтому многие положения в концепциях бургундских мыслителей часто не отличались оригинальностью. Напротив, они отражали общий путь, который должно было пройти в своем становлении европейское государство, вынужденное поначалу противостоять универсалистским притязаниям Священной Римской империи и папства.

Одной из важнейших задач являлась разработка стройной концепции власти государя. Поэтому политические идеи бургундских мыслителей (государственных деятелей и хронистов) развивались во многом в традиционном русле: главным стало обоснование укрепления власти монарха и расширения его полномочий. Одной из характерных особенностей было стремление показать независимость герцога от любой другой власти, будь то власть сюзерена – французского короля, императора или высшая духовная власть в лице папы римского. Несомненно, генерируя те или иные идеи, они в определенной степени выполняли заказ, однако не только герцога, но и других политических сил. Герцоги также участвовали в этом процессе, задавая тон и направление развитию политической мысли. Однако, как часто бывает, сами идеи во многом опережали ту действительность, в которой происходило их зарождение. Не являлось исключением и Бургундское государство, ибо притязания его правителей не соответствовали тому уровню государственного и институционального развития, который бы позволил реализовать их.

Любопытно было бы рассмотреть реакцию бургундских историков на выработанную самими герцогами и их ближайшим окружением концепцию власти государя. В процессе ее становления решающую роль, как кажется, сыграли Карл Смелый и его канцлер Гийом Югоне [120] . Апеллируя к античным философам, римскому праву и средневековым мыслителям (в первую очередь, к Эгидию Римскому), они отстаивали идею верховной власти герцога Бургундского, призванного Богом обеспечить благо всех своих подданных [121] .

В своих сочинениях бургундские хронисты в основном придерживаются распространенного в средневековой историографии догмата о провиденциальной обусловленности движения истории, концепции, согласно которой общественное развитие представлялось в виде выражения Божьей воли. Вкупе с евангельскими установками это определило понимание ими происхождения власти государя. Признание доминирующей роли Божественного провидения в земных делах предполагало, что человек становился правителем лишь по Его воле. При этом вносились существенные коррективы в исключительно наследственный принцип передачи власти. Государем мог стать только добродетельный человек, а порочный, как правило, не допускался Богом к трону либо, став королем, терпел поражение от более праведного противника, снова по Божьей воле. Таких примеров достаточно в бургундской литературе [122] .

Несмотря на то что идея божественного происхождения власти государя отчетливо прослеживается в сочинениях бургундских хронистов, никто из них прямо не заявляет, что герцог, подобно французскому королю, является «вассалом» только Бога, и не употребляет в титулатуре формулу «Божьей милостью» [123] . Впрочем, определенные намеки позволяют считать, что многие из них не только были знакомы с подобными концепциями, разрабатываемыми при бургундском дворе, но и в значительной степени разделяли эти идеи. По крайней мере, они вполне достоверно передают основные элементы официальной пропаганды, направленной на утверждение божественной природы власти герцога Бургундского. Матьё д'Экуши, например, передает слова Филиппа Доброго о том, что сам Бог предназначил герцога к управлению Фландрией [124] . Несомненно, не стоит сбрасывать со счетов эмоциональную окраску этого заявления, связанную с негативной реакцией Филиппа Доброго на вмешательство Карла VII в конфликт с Гентом, который он рассматривал как сугубо внутреннее дело, несмотря на то, что графство Фландрия являлось французским фьефом Бургундских герцогов. Ситуация осложнялась еще и временем прибытия посредников: герцогу казалось, что разгром взбунтовавшихся подданных уже близок. Да и не мог он не осознавать, что именно крылось за подобной мирной инициативой Карла VII, стремившегося воспользоваться тяжелой ситуацией в Бургундском государстве для достижения собственных целей – возвращения городов на Сомме [125] . Любопытно, что д’Экуши не делает из заявления герцога каких-либо политических выводов. Однако оно показательно для истории политической мысли Бургундского государства. Другим примером может служить речь канцлера ордена Золотого руна Гийома Фийатра, обращенная к послам короля в 1459 г. Оправдывая действия Филиппа Доброго, Фийатр заявляет, что герцог заключил перемирие с англичанами в ответ на планы французского монарха объединиться с английским королем против Бургундии с целью уничтожения ее народа, который сам Бог вверил герцогу для защиты [126] . Разумеется, приведенное хронистом д’Экуши высказывание и слова Фийатра еще не являются констатацией обладания герцогами властью «Божьей милостью». Да и сама эта формула могла трактоваться по-разному. Однако показательным является ее использование в политической борьбе. Уже в 30-е гг. XV в., после присоединения Брабанта, Филипп Добрый прибавил к своим многочисленным титулам формулу «Божьей милостью» в ее политическом смысле.