При вечернем и утреннем свете, Сухарев (Сахаров) Дмитрий Антонович

При вечернем и утреннем свете

Сухарев (Сахаров) Дмитрий Антонович

Шрифт:

Декарт

По причине ветхости Завета Не могла постичь Елизавета Темных мест в законах бытия И просила у него совета; Он присвистнул: милая моя!.. Но в письме ответствовал учтиво: Так и так, мол; никакое чтиво Не поможет, да и ни к чему, Но туман рассеется на диво, Если дело поручить уму. Я не зря уму слагаю оду, Книга застит, ум дает свободу, Свет познанья — промысел ума, Ум всесилен, если знать методу! — Пусть княжна попробует сама. — Что ж, начнем,— ответила Гаага; Ах, была, была в княжне отвага! Промелькнуло несколько веков, Результат известен: ум-то благо, Да благой порядок бестолков. Нам совет дает мудрец наивный, Но в орлянку царь играет гривной Где и что зависит от ума? Ум бессилен, даже самый дивный, Потому что властвует чума. Но какое чудо — письма эти! Так писал Рене Елизавете, Как ни разу в жизни никому. Не читайте старых писем, дети, Не ищите помощи уму. Ум велик, но бытие на грани, И в Гааге, где цвели герани, Те же мрак, безумство и распад, Тот же сад — и бункер на охране, Где княжна гуляла в листопад. И княжну молва из дома гонит, И мудрец в предсмертной муке стонет, И опять чума плодит чуму; Ум всесилен — только судно тонет, И нигде не светит никому. 1981

Сыну

Мы Сахаровы, мальчик. Наше имя Печальнейшею мечено печатью. Мы сделали оружие, а это К пещерному приводит одичанью. И что бы мы теперь ни говорили, Какие бы мы песенки ни пели, Какие б мы ни брали псевдонимы, А люди нам всегда с тобою скажут: Вы Сахаровы, вот вы кто такие. Мы Сахаровы, мальчик. Наше имя Загажено, к нему ярлык пришили. Мы сделали оружие. И все же Мы правильно с тобою порешили, Что Сахаровы лезть должны из кожи, Побольше себе взваливать на плечи, Чтоб стало на земле немного легче — Всем, каждому, и нам с тобою тоже. 1984

11. Пироскаф

Пироскаф

Пеною волны брызжут в ладью, Судно с орех, а какая каютина! Выйду на волю, там постою: Джинсы Петрушины, шапка Анютина. Дети мои приодели отца, Женщины мира котлет понажарили, Братствует с ветром нега лица В северном море, в родном полушарии. Некая Вика прошлой зимой Мне говорила, мусоля чинарище: «Знаешь ли, кто ты, голубь ты мой? Ты старикашка, но — начинающий». Умная Вика, ты не права, Я холодеющий, но — молодеющий. То-то, голубка Токарева: Ты не видала меня на воде еще! Пусть поистерся, но потрясен Тем, что маршруты мои не нарушены. Чем я не викинг Джемс Паттерсон? Шапка Анютина, джинсы Петрушины. Куртку на молнии сам приобрел, Пусть уцененная, но — утепленная. То-то я гордый, как горный орел! То-то зеленый, как Рина Зеленая! 1984

Камень

И здесь, и на внутреннем море — заграды, запреты Запрятано что-то, зарыто, закрыто, судам не ходить Туристам не шастать, объекты, квадраты, секреты.. Когда ж мы успели на каждом шагу наследить? А помнится, было иное: закаты, рассветы, По морюшку-морю по корюшку, помню, ходил, И детушки сыты, и сами обуты-одеты, И глубень рыбешку, и камень морошку родил. Когда проглядели, и камень на шею надели, И в глубень себя потянули на темное дно? Заряды, ракеты, и всё на последнем пределе, И мхи-лишаи поседели, и мы заодно. 1984

Выпь

Вжик-вжик, вжик-вжик, Будто нож какой мужик Точит, точит на болоте, Точит вечер, точит ночь; Час прочь, два прочь, А все небо в позолоте, Будто утро на болоте — Точь-в-точь, точь-в-точь. Вжик-вжик, вжик-вжик, На воде заря лежит, На воде заре отрадно, Тишь-гладь, лишь глядь: То туда, а то обратно По заре плывет ондатра, Ус висит старообрядно… Всем спать! Всем спать! Никого не уложить, Тот стрекочет, тот бормочет, Тот усы в болоте мочит, Вжик-вжик, вжик-вжик; Никакой там не мужик, Ничего никто не точит, Это выпь свое пророчит: Жить! Жить! Жить! Жить! 1984

Кереть

Кереть — старинное поморское село, центр жемчужного промысла на

русском Севере.

Утром на салме стираю белье, Ветрено, сыро, а дело благое, Вот я и делаю дело свое, В силу привычки стихами глаголя. Ветер студен, и вода студена, Дети и твари попрятались в норы; Справа за салмою в створе видна Кереть, глядящая окнами в море. В час ли полуночный, в утренний час, Рано ли, поздно — бывает минута: Всё умолкает, и с Керети глас Явственно слышен хотя бы кому-то. Люди толкуют, что трое старух Живы пока что, а с ними и Кереть. Так вот и теплится благостный слух. Ни опровергнуть его, ни проверить. Не опровергнут и не подтвержден, Тешит он душу надеждой благою, Вот я и стыну под мелким дождем, Вот я и слушаю, вот и глаголю. Кто нас зовет?— вопрошаю не вслух,— Мать ли поморская, дева ль морская? Плоть ли по Керети бродит — иль дух Бьется над Керетью, глас испуская? 1984

Хлеб черный, море белое

Черный хлеб вкусней печенья, Если внюхиваться здраво. Здесь, в углу, моя харчевня, Мой очаг, моя держава. Гляну вправо — книжки вижу, Не до них — а гляну влево — Море вижу, а пониже — Агрегат для обогрева. Как прекрасен хлеб, согретый На решетке агрегата! Как бесхитростны секреты Жить счастливо и богато! Здесь мой хлеб, моя свобода, Выбор мой, моя победа. Гляну вдаль: смирна ль погода? Или лучше до обеда Перебиться — и со старым Повозиться микроскопом? Иль, не тратя время даром, Перемыть посуду скопом? Или снова крякать «Ух ты!» Под ударами борея И бездарно вон из бухты Выгребать домой скорее? И — сюда! И, члены грея, Одубленны непогодой, Огрызаться на борея Философовою одой: «Благоразумнее мы будем, Коль не дерзнем в стремленье волн», и т. д. 1984

Субботняя ворчалка

Мой возраст, полагаю, не таков, Чтоб, как юнцу, ворочать валунами, Но ах! не чтут злодеи стариков — Так я скажу. Но это между нами. Оставьте мне мой стариковский хлеб! Пусть горек он — привык, молчу, не ною. А тут — в бригаду по ремонту ЛЭП. Что значит «бу-тить»? Будет что со мною? Вот этот камень будет мне плитой. Микула Селянинович я, что ли? Да я, друзья, извилиной — и той Ворочаю с трудом и поневоле. Когда б меня нарядчик нарядил Дерзать в бригаде по мытью гальюнов, Я б тучных дам спроста опередил, А может быть, и мэнээсок юных. Иль, скажем, наледь посыпать песком — Такое вам не сможет первый встречный! Я б счел за честь. Уж с этим я знаком! Я б памятник себе воздвиг чудесный, вечный. 1984

Октябрь

Где селится летом профессор Серавин, Там я расселился,— но странно ли это? Хоть я с ним, положим, чинами не равен, Но все же учтите, что нынче не лето. И белая ночь стала черной, учтите, И Белое море черно временами, Зато — снегопады; зато в общепите Интимностью пахнет и кормят блинами. И черные ветви карельских зимовщиц Мне моря не застят, как застили летом Тому, кто сидел в этом кресле и морщась Укутывал ноги профессорским пледом. А море, положим, черно временами, Но Белое все ж оно, как ни вертите, А это — до смерти; не все ж между нами Двойная казенная рама, учтите. 1984

Будетлянское

Так раскалывает небо сверхкакой-то самолет, Что и скалы расколола сверхударная волна, А у матери у чайки раскололося яйцо, И потек, потек и вытек неродившийся птенец. И стоит простоволоса расщепленная сосна, Не поймет, не понимает, что расколота она, А у матери у чайки раскололося яйцо, И потек, потек и вытек неродившийся птенец. Так мечтала мать о сыне, Так хотелось бы сосне Погудеть в небесной сини, Уподобиться струне; Мчась, как узкая змея, Так хотела бы струя, Так хотела бы водица Убегать и расходиться… Нет ни птицы, ни водицы, ни красавицы змеи, А что было — раскололось, так-то, милые мои. 1984

Полярное сияние

Северной ночью светло от полярного света, Зыбкий и грозный, он в мерзлой завис вышине. Ладно, любуйтесь, а мне отвратительно это, Физика эта — она омерзительна мне. Я ненавижу всю эту небесную лажу, Ложные эти, подложные эти миры! Здесь, пока живы, я все наши беды улажу, Там не заткну ни одной своей черной дыры. Ночью бесслезной черно у Полярного круга. Кружки поставлю, заправлю питьем огневым. Сяду над кружкой, увижу над кружкою друга — Прежним увижу, вальяжным, отважным, живым. Дай не пущу, задержу световые лавины — Чуждые эти, не наши с тобою огни! Черною ночью на черные сороковины Чувствую шкурой, как ломятся в двери они. 1984

1-13 14 15 16 17 18 19 20 21 22

Поделиться с друзьями:

Чтение онлайн

КНИГИ

АВТОРЫ

ЖАНРЫ

Деловая литература

Детективы

Детские

Документальная литература

Дом и Семья

Драматургия

Жанр не определен

Компьютеры и Интернет

Любовные романы

Научно-образовательная

Поэзия

Приключения

Проза

Прочее

Религия и эзотерика

Справочная литература

Старинная литература

Техника

Фантастика

Фольклор

Юмор

При вечернем и утреннем свете

Сухарев (Сахаров) Дмитрий Антонович

Шрифт: