При вечернем и утреннем свете, Сухарев (Сахаров) Дмитрий Антонович

При вечернем и утреннем свете

Сухарев (Сахаров) Дмитрий Антонович

Шрифт:

Из японской поэзии

Немолодым усталым поэтессам, Что так страдают каждою строфою, Молоденьких мужей послал господь. 1976

«Вот поэты той войны…»

Вот поэты той войны, Сорок первого сыны: Пишут внятно и толково. Вслед за этими и мы, Опаленные умы: Дети пятьдесят шестого. А за нами — никого? Поколенья — никакого? Так, наверно, не бывает, Ихней роты прибывает, Кто-то нас перебивает — Поприветствуем его. 1979

Фиеста

Забуду ль пеструю лавину, Катившуюся в котловину На наше сдержанное «ах»? По склону барды мчались бодро, Мелькали бороды и бедра, Скакали спальники и ведра, Гитары прыгали в чехлах. Какие ждут нас дни и ночи! Нет, здесь не Сопот и не Сочи, И мы иные — мы охочи До песен собственных кровей! Певцы, певуньи, вы все те ли? Откуда вы поналетели? Пред циклопичностью затеи Разину рот, как муравей. Держись, мураш, крепи рассудок, Забудь про сон на трое суток, За ситуацией следи: Бивак разбит, котлы дымятся, Уже тылы к огню теснятся, Битлы истомою томятся, Чехлы долой! — теперь иди. И, глядя в очи юным феям, Я шел с пузатым корифеем, Я брел среди ночных шатров, Ночных костров, ночного бденья,— Я брел, и делал наблюденья, И всё балдел до обалденья, И бормотал обрывки строф. И чудно было мне, и сладко, Мы шли, и каждая палатка Свой стиль, свою являла страсть; На ВАЗе служат нашей музе Иначе, чем в казанском вузе, Но, состоя в одном союзе, Поют и те и эти всласть. Так что ж поют? Поют, что надо. Чужого нет: Булат, Гренада, И молодые имена, И мы с тобой имеем место,— Какая дерзкая фиеста! Какая странная страна! Немыслимо, необъяснимо! О вы, кому не до Муслима В незамусоленной глуши,— Я вас люблю! — и этот праздник Писать желание раздразнит Для вас, что значит — для души. А дым отечества так нежен, Когда он с вашей песней смешан,— Да, я люблю вас, в этом дело, Я ваш, и мне не надоело Тянуться к вашему огню, И если петь, то с вами вместе, А песня — это дело чести, А чести я не уроню. Спасибо вам и за него. Не фимиам и не завеса, Он просто — дым, он запах леса, Он ест глаза, да что с того? 1975

Старая поэтесса

Суверенной и гордой державе Хорошо запускать дирижабли На небесный шатер голубой. Дирижабли слегка старомодны, И не слишком они скороходцы, Но зато величавы собой. Величаво умеет старуха Собеседника слушать вполуха, Но в последний пред запуском миг Что-то шепчет стиху суеверно, И уходит корабль суверенно На просторы неизданных книг. В горнем царстве поэзии русской Аппарату работать с нагрузкой, И нагрузка порой такова, Что взрывается вся суверенность И врывается в стих современность, Недержавно ломая слова. А сегодня на небе просторно, У кораблика дивная форма, Туч не слышно и милостив бог. Всяк по-своему небо нарядит, В нем и мой легкокрылый снарядик — Мой бумажный ручной голубок. 1979

«Бумажный лист — крахмальная простынка…»

Бумажный лист — крахмальная простынка, Ни пятнышка, ни стона, ни судьбы. Когда б вы знали, как это постыдно: На белый плат — да мусор из избы. Больных стихов ревнительный читатель Нам говорит: «Пожалуй, что-то есть. Рука видна, и страсть видна, но, кстати, Зачем опять задета наша честь?» Ах, наша честь, она всегда задета — Не сметь пятнать червонное кольцо! И в честь того, что мы всегда за это, Сожжем стихи и сохраним лицо. Сожжем! Кому все это интересно? Стихи всего лишь навсего слова, А наша честь, она всегда права — Права, горда, болезненна, телесна. 1980

Вариант Левитанского

В своей книге пародий «Сюжет с вариантами» Юрий Левитанский блистательно разработал известный с детства мотив: «Раз, два, три, четыре, пять, вышел зайчик погулять». К несчастью, осталось неизвестным, как написал бы историю про зайчика не пародист, а поэт Юрий Левитанский. Сознавая, сколь рискованно мое предприятие, я попытался восполнить этот пробел.

Итак…

Место действия — двор. Но сегодня он Лобное место, Ибо место на лбу для прицела удобное место. Это кто ж это ходит? Кто, скажите, по дворику ходит? Кто на дворик выходит? Утешение в этом находит? Это ус, это два, это три, это пять с половиной. Это — цель, но со средствами связана цель пуповиной. Это — Зайчик, он бедный поэт, он объект покушенья. Это будет потом. А пока он само утешенье. А пока (даже лучше: но вдруг) выбегает Охотник, Он до зайцев охотник, до зайчатины страшный охотник, И свой Фаустпатрон он на Зайчика страшно наводит, И задумчиво водит пером, и усами поводит. Этот крив, но неправ. Этот прав, но некрив. Это вечная тема. Это миф из шестнадцати глав. Это пиф, это паф. Это мертвое тело. И кривой, совершив свое мокрое дело, поводит усами, А косой, чуть прикрыв свое тело трусами, поводит ушами. Он живой оказался. Оказалось, что он застрахован. Он капусту жует, а Охотник опять оштрафован. Это так нелогично. Это в сущности антилогично. Но войдет в антологию, ибо в сущности антологично. 1981

Коля

В простодушном царстве Коли Старшинова Проживают цапля, Щука и корова. За боркун, что Коля Подарил под пасху, Нацеди, буренка, Молочка подпаску! Колю звать к обеду, Цапля, носом стукай! А вести беседу Станет он со щукой. Щука все-то знает, Там и сям служила, У нее на зависть Становая жила. И у Коли тоже Ни усов, ни жира, Потроха, да кожа, Да струною — жила. Не ему ли гости К совершеннолетью Перебили кости Пулеметной плетью? Не его ли, Колю, Все равно что плетью Садануло болью К тридцатитрехлетью? Он живет неслабо, Завязал до смерти, Не страшны ни баба, Ни враги, ни черти. Над рекой избенка — Деревца живые. На дворе буренка — Боркунок на вые. Во саду ли щука Надрывает глотку. На ходулях цапля Лихо бьет чечетку — Под щукины частушки пляшет. 1981

Когда его бранят

Когда его бранят (а все кому не лень Его бранят), когда его бранят, Я надеваю на уши броню — Не слушаю. И не браню. А тем, которые брюзжат или бранят И брызжутся слюной у пьедестала, Я говорю: — Коллеги, сплюньте яд! Или сглотните — Ничего с вами дурного не будет. А брызгаться вам вовсе не пристало. Да, чувством меры он не наделен; Да, хвастуном зовется поделом; Да, он стихи читает, будто чтец, А это глупо; да, он раб приема. Но ведь не раб приемных, не подлец, Не льстец! Он был плечом подъема Поэзии, он был подъемный кран Поэзии — и был повернут к нам. И мы учились — рабски! — у него, Мы все на нем вскормились, лицемеры! Беспамятство страшней, чем хвастовство. А чувство меры… Ах, было бы просто чувство, Но с ним-то у нас негусто, И слюна это просто месть Тому, У кого оно просто есть. Когда его бранят (а все кому не лень Его бранят), когда его бранят, Я вспоминаю давние слова О просто чувстве. И квартиру два. Люблю его и тридцать лет спустя, Люблю его — без всяческих «хотя» И давних адресов не забывая. Он — век мой, постаревшее дитя, Дом семь, квартира два, Душа живая. 1986

Где оне?

Та литфондовская дама, Что в пустой библиотеке Попросила Мандельштама И, смежив печально веки, На ходу шепнула мне: «Боже, боже, где оне — Дни поэзии российской?» — И тропинкою раскисшей Побрела, прижав тома, В корпус «А»,— сошла б с ума, Кабы я бы в тот же миг Ей ответил напрямик. Я ж повел себя гуманно И в ответ вздохнул туманно. Что поделать, я не той Жив страницей, а вот этой, Не успевшей стать воспетой И для вас — незолотой. Младший сверстник мне учитель, Старший — ран моих лечитель, Пушкин — бог, а божий вестник — Мой ровесник, мой ровесник. И над горечью страницы Я включу свою свечу И одной отроковицы Откровенья пошепчу. 1983

Ах, где же вы были раньше?

Мне молвит юная мадам, Почти мадмуазель: «Хочу отдаться вам, Почтите же меня». Мне пишет старая лиса, Имеющая вес: «Хочу печатать вас, Пришлите же стихи». Я той и той желаю благ, Я в них души не чаю. Я той и той примерно так Прилежно отвечаю: Извините — У меня затянувшийся творческий кризис. Но звоните, Может быть, я поправлю свои дела. 1985

Проклинание Кушнера

Догоняет меня Кушнер, Хоть и доктор я наук [10] , Доконает меня Кушнер, Никакой он мне не друг. Чуть найду какой феномен, Чтоб потешить знатоков, Тут же Кушнер, мил и скромен, Хвать феномен и таков. Перед тайной полушарий Я тридцатый год стою [11] , Я решить ее решаю, Электрод в нее сую. Наконец в асимметрию Пролезаю на вершок, Глядь, а Кушнер мне, Дмитрию, Про нее сует стишок {1} . Я, наукою влеком, Темной ночью и тайком За ланцетником собрался — Низшим хордовым зверьком {2} . Я в песок лопату пнул, Я совком песок копнул, Глядь, а там обратно Кушнер Все, что было, почерпнул {3} . Я ищу у амфиокса [12] Мозга клеточный исток, Я проникся, я увлекся — Вот он, свернутый листок! Кушнер рядышком шныряет, Миг — и тянется к листку, И куда ж его швыряет? — В набежавшую строку {4} . Уж на что уж сам я ушлый, Кушнер в сорок раз ушлей. Доконает меня Кушнер, Тут попробуй уцелей. Как случилось, кто виновен, Что всегда без перемен: Чуть найду какой феномен, Тут же Кушнер феномен. 1986

Биологических (диплом МДТ № 000942 от 17 июня 1974 г.).

См., напр., мое предисловие к кн.: X а м о р и Й. Долгий путь к мозгу человека. М., Мир, 1985.

То же, что ланцетник.

А и Б

А. Поэзия есть обнажение смысла посредством движения звука. Напротив, бессмыслицей ведают числа, и это зовется наука. Наука — мышиная, в общем, работа, подобье машинного счета. Но можно расправить и крылья и плечи простейшими средствами речи. Б. Ах, всё наизнанку! Поэзия — это пустая истома поэта, Потуга извлечь из мышиного бреда свое петушиное кредо. А корень извлечь — это вправду работа, подобье машинного счета. А крылья расправим и смыслы расчистим простым сопряжением истин. 1982

1-7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22

Поделиться с друзьями:

Чтение онлайн

КНИГИ

АВТОРЫ

ЖАНРЫ

Деловая литература

Детективы

Детские

Документальная литература

Дом и Семья

Драматургия

Жанр не определен

Компьютеры и Интернет

Любовные романы

Научно-образовательная

Поэзия

Приключения

Проза

Прочее

Религия и эзотерика

Справочная литература

Старинная литература

Техника

Фантастика

Фольклор

Юмор

При вечернем и утреннем свете

Сухарев (Сахаров) Дмитрий Антонович

Шрифт: