Приговор
Шрифт:
Замешательство стало сильнее.
– Потом… Потом все сразу получите, господин лекарь…
– Э, да вы не надуть ли меня хотите?!
– Нет! Как бог свят! Истинный крест! – забожились старухи. – Как, значит, всех примете, так сразу…
Они что, думают, что это я хочу их надуть? Получить деньги и сказать "проваливайте"? Впрочем, живя у дороги в эпоху войны, они, небось, кого только не навидались…
– Ладно, но смотрите у меня! – я грозно поднял палец и обвел всех самым строгим взором, на какой был способен. – Если что не так – все ваши болезни возвратятся к вам втрое!
Они аж шарахнулись в ужасе и забожились вдвое яростней. Нет, эти обмануть не посмеют. Все-таки и от невежества иногда есть польза.
– Ладно, подождите немного.
Я зашел к Эвьет – которая на сей раз открыла глаза, стоило мне отворить дверь – и сообщил о принятых на себя обязательствах, а чтобы она не скучала, задал ей несколько математических задач. За время нашего путешествия Эвелина перестала рассматривать получаемые от меня знания исключительно в контексте полезности для уничтожения Карла и иных врагов, что меня, конечно же, радовало. Но это отнюдь не означало, что она намерена отказаться от планов мести. Так, уступая ее требованиям, я уже рассказал ей рецепты нескольких ядов, как быстрого, так и медленного действия. Однако я специально выбрал такие, для которых, не имея химической лаборатории, крайне трудно достать ингредиенты.
За следующие три часа в комнате, предоставленной хозяйкой в качестве полевого лазарета (там имелась широкая кровать и грубо сколоченный стол), я вправил еще один позвонок, сделал два массажа и два кровопускания, вскрыл гнойный нарыв, выдернул гнилой зуб (вообще я не специалист по этому делу, да и клещей у меня нет, но зуб был настолько плох, что его удалось вытащить пальцами), а по поводу прочих недугов ограничился советами относительно лекарственных растений, диеты и образа жизни. Рекомендации по травам старухи воспринимали с плохо скрываемым недоверием, явно полагая, что их баба Лиза знает об этой теме все, и не заезжему горожанину с ней тягаться. На самом деле, разумеется, познания сельских знахарей фрагментарны и бессистемны, а главное – крупицы истины в них растворены в густом бульоне суеверий; ну да мое дело было дать пациенткам совет, а не убеждать ему следовать. Я, как известно, никому не помогаю против его воли.
Трем пациенткам я не мог помочь ничем. У одной развивалось слабоумие, вторая слепла от помутнения обоих зрачков и у третьей в желудке росла опухоль. Каждой из них – включая первую, которая пока еще не вовсе лишилась ума – я честно объяснил, что их ждет. Это тоже мой принцип.
– Ну ладно, – объявил я, выходя из "лазарета" следом за последней пациенткой, случившейся поблизости хозяйке (похоже, она все же подслушивала под дверью – понятие врачебной тайны явно не пользовалось популярностью у сельских сплетниц). – Теперь я хочу получить свою плату.
– Не извольте беспокоиться, добрый господин, сейчас все будет… А пока вот костюмчик-то оцените.
Она куда-то вышла и почти сразу вернулась с костюмом Эвьет. Он был еще немного влажный после стирки, но уже зачиненный. Причем разорванный рукав был не просто зашит – сверху, маскируя шов, была нашита по всей длине рукава аккуратная полоска черной материи, и точно такая же, для симметрии, была пришита и на левый рукав. Все это выглядело исключительно как декоративные элементы, а не как латки, и смотрелось очень даже неплохо. Я поблагодарил старуху за хорошую работу и понес обновленный наряд Эвелине.
Девочке тоже понравилось, как починили ее костюм, который она уже считала испорченным; она хотела сразу же одеться и пойти прогуляться, но я посоветовал все же подождать до следующего утра. Заканчивая с медицинской практикой на этот день, я сделал Эвьет новую перевязку (рана заживала хорошо). Едва я завершил это дело, в комнату заглянула хозяйка.
– Добрый господин, ваша плата…
– Наконец-то! Давай сюда.
– Пойдемте…
– Куда еще? – удивился я, снова чувствуя нечто недоброе.
– Туда… в горницу, где только что были…
– Да что за черт? – возмутился я (старуха испуганно перекрестилась, заслышав упоминание нечистого). – Почему я не могу получить мои деньги здесь?!
– Здесь неудобно… – бабка покосилась на Эвьет.
– По-твоему, моя племянница не знает, что я беру плату за работу? – я посмотрел на старуху, как на законченную идиотку. Та лишь попятилась из комнаты, явно ожидая, что я последую за ней, и снова повторила уже из коридора:
– Пойдемте…
Я переглянулся с Эвьет; та уже сидела на постели, прикрывшись одеялом, и сжимала здоровой рукой арбалет.
– Не нравится мне это, – констатировал я. – Пожалуй, лучше тебе и впрямь одеться. И будь начеку.
– Ты тоже, Дольф.
Я серьезно кивнул и повесил на пояс меч, отметив про себя, что старух, если что, раскидаю голыми руками, однако я до сих пор не видел, кто еще живет в этом селе. На краткое время, пока Эвьет одевалась, я замер у двери, прислушиваясь – снаружи все было тихо – а затем решительно вышел в коридор.
Здесь никого не было. Дверь в бывший "лазарет" была приоткрыта. Я направился туда.
Таз с кровью и окровавленное полотенце, о которое я вытирал руки и инструменты, уже унесли, хотя кувшин с водой по-прежнему стоял на столе. Но главное изменение, конечно, заключалось не в этом. В комнате, дожидаясь меня, стояли хозяйка и высокая худая старуха со строгим лицом из числа моих недавних пациенток (час назад я выпустил ей гной и прочистил полость бывшего нарыва – надо отдать ей должное, во время этой болезненной процедуры она даже не пикнула, только тяжело дышала). Эти двое держали за обе руки еще одну обитательницу села, стоявшую между ними. И то не была старуха.
Это была девушка, скорее даже девочка, года на два старше Эвьет – однако рано развившаяся физически, что было хорошо заметно, ибо старое короткое детское платье, которое явно было ей мало, туго обтягивало ее фигуру. Платье было надето как-то криво, словно ее одевал посторонний. Босые ноги с обломанными ногтями были перепачканы влажной землей. Но самое тяжелое впечатление производило ее лицо. Нет, оно не было уродливым – напротив, из тех, какие нравятся мужчинам, хотя я не считаю такие лица красивыми: слишком губастое, и глаза – коровьи, с поволокой. Но взгляд этих глаз был абсолютно пустым, а выражение лица – бессмысленным. Казалось, что если пальцами закрыть ей один глаз или раздвинуть губы, то не только не встретишь никакого сопротивления, но все это так и останется в том же положении, когда уберешь руку. Право же, лица некоторых трупов, какие мне доводилось анатомировать, выглядели живее, чем это. Вместе с тем, это не было печатью, какую накладывает на лица врожденное слабоумие – такие мне видеть тоже доводилось.
В первый миг я подумал, что мне привели еще одну пациентку, и возмущенно открыл рот, чтобы заявить, что мы так не договаривались. Но, опережая меня, заговорила хозяйка:
– Вот, добрый господин. Можете делать с ней все, что хотите, не уродуйте только, – она с опаской покосилась на мой меч. – А как закончите, меня покличьте.
– Что?!
– Ее вовсюда можно, – подобострастно добавила высокая старуха. – В зад, так в зад, а хотите в рот, так и в рот. Вы не бойтесь, она не укусит.