Чтение онлайн

Двери распахнулись, и появились Мария Федоровна, а следом за ней девушка среднего роста, остановившаяся в дверях, словно раздумывая, входить или нет.

— Ну как вы, Алеша, выдержали первый штурм? — Мария Федоровна оглянулась. — А где мой генерал?

— Ушел наверх. Кажется, спать.

— Вряд ли. Но раз ушел, так все к лучшему. Как вы, живы?

— Я совсем немного выпил.

— Тогда, если в глазах не двоится, познакомьтесь с нашей дочерью Аленой.

Девушка оттолкнулась от косяка и подошла к столу. Хромала она не сильно, но очень некрасиво. Тонкое и стройное, как у матери, тело при каждом шаге бросало вбок, она перегибалась в талии, и правая нога выкидывалась вперед, словно резиновая. Она села к столу и сказала резко, с вызовом:

— Алена!

— Алексей, — он привстал со стула. — Алексей Ковригин.

— Ага! Спаситель генералов и Отечества! — язвительно подхватила она и неприязненно улыбнулась. Лицо у нее было по-настоящему красивым, если бы не выражение хищной злобы в складках губ и в чуть нахмуренных бровях. Но в глубине темных, раскосых глаз Лешка сразу увидел страх, неуверенность, полную беспомощность человека, постоянно ожидавшего оскорбления или угнетающего душу слезливого сочувствия.

Лешка не мог подобрать ответа на ее язвительное замечание, но Мария Федоровна пришла на выручку. Глянула на стол и засмеялась:

— Ну, и кавардак! Эти мужчины ничего не могут сделать красиво. Я сейчас сварю кофе, возьмем шампанское и посидим немного на веранде. Этот свинарник завтра уберем.

Алена тут же встала и первой пошла в стеклянные двери. Лешка скользнул взглядом по ее фигуре. Если бы не качалась, как корабль в бурю, — фигура была б великолепной. Очень тонкая талия, длинные стройные бедра и прямые, почти мальчишеские плечи. И все это — гнулось, судорожно дергалось, так что у Лешки сердце сжалось от огорчения. В дверях Алена резко повернулась:

— Не рассматривай меня сзади похотливым взглядом! Ничего интересного нет.

Лешка уже понял, что самое лучшее ответить этой ершистой, ожесточенной на весь мир девчонке в таком же наглом, вызывающем тоне, но промолчал.

На веранде она прошла к глубокому креслу, села в него и вытянула ноги. Внешне с ногами все было в порядке — никаких искривлений и уродств, призовые ноги, если выставлять отдельно от туловища на конкурс. Лешка сел в другое кресло, взглянул на нее и понял, что она уже замучилась от собственного хамства и, быть может, даже извиняться собирается, да слов таких не может произнести от беспощадности характера. Они помолчали, и Алена спросила деловито:

— Как у вас идет прохождение службы?

Лешка опешил от такого казенного вопроса, а она наконец смутилась:

— Господи, какую ахинею я несу! Наверное, спрашиваю вас, как отец? Но я просто не знаю, о чем говорить!

— Я тоже не знаю, — сознался Лешка.

Но минута раскаяния у Алены уже миновала, и она спросила с прежним вызовом:

— Вас ведь интересует, отчего я хромоногая, да?

— Да нет. Вовсе не интересно, — искренне ответил он.

— Ну, да! Всякое уродство всегда вызывает любопытство. Но ничего героического или сверхтрагического нет. Я попросту сломала себе колено, упав с лошади. Мы тогда в Казахстане служили. То есть отец служил, а мы при нем. Грохнулась с лошади на камни, вот и получилась колченогая.

— Зачем вы так, — промямлил Лешка. — Не в этом, в конце концов, дело.

— А в чем? — остро спросила она. — В глубине человеческой души, в духовном мире, надо понимать? Но если вы не дурак, то понимаете, что интерес молодых офицеров ко мне объясняется только интересом к званию и возможностям моего отца! Ненавижу этих лейтенантов и капитанов — с их «очень серьезными намерениями»! Не нужны мне их намерения! Я бы попросту в любовницы пошла, хоть к рядовому, если б мне хотелось и интересно было! Но куда там! Позор для генеральской семьи! А следовательно, позор для всех Вооруженных Сил!

— Не знаю, — ответил Лешка. — Но мне кажется, что вам было бы хорошо от родителей уехать. В институт поступить и жить одной в общежитии. И денег от родителей не брать.

— Ой, какой хитренький! — Она распахнула длинные и острые ресницы. — В общежитии?! На одну стипендию?! Да это же какую силу воли надо иметь для такого подвига?! Откуда мне ее взять?

«Ладно, — решился Лешка. — Покривлялась и хватит. Ты у меня сейчас получишь. Ты уже закисла от того, что тебя все жалеют и все тебе сочувствуют. Избаловалась, красавица! Никакого в тебе уж такого страшного уродства нет! И портрет красивый, и грудь что надо, а в лежачем положении, так и вовсе наплевать, что у тебя там с ногами!»

— А тогда и не жалуйтесь! — грубо сказал он. — Коль совсем невмоготу, так я знаю, у вас тут большой пруд рядом. Камень на шею, да в омут! У меня однорукая одноклассница была, мучила себя мучила, выпендривалась-выпендривалась, а ее и Мишка Сазонов любил, и Санька Меринов обожал, так ей трагедий хотелось, ничего другого замечать не желала, ну так и понятное дело, петлю из рояльной струны сделала и повесилась. Так что вперед!

— Из рояльной струны? — тихо переспросила она.

— Ну да! Подруги это так расшифровали, что она хотела великой пианисткой стать, но руки не было, так решила на рояльной струне повеситься. А вышла бы за Меринова замуж, детей нарожала, и вся дурь из головы вылетела б. И про свою руку забыла бы!

— Простите! — вспыхнула Алена. — Но ведь это так скучно: дети, семья! То есть в тридцать лет, конечно, не скучно, а прекрасно! Но в двадцать! Хочется петь, танцевать, ездить по миру… У вас есть дома девушка?

Лешка засмеялся:

— В армии всегда почему-то после вопроса: «Как идет служба?» — спрашивают: «А девушка у тебя дома осталась?» Так что, если служба идет хорошо, а дома девушка осталась, то все в порядке. — Девушки у меня не осталось, хотя и переписываюсь с однокурсницей из техникума, но мы ничего друг другу не обещали, да и нечего обещать.

— А вы с ней, со своей однокурсницей… — нерешительно начала Алена.

— Нет, — прервал Лешка. — Я с ней, со своей однокурсницей, — нет. У меня других знакомых всяких было много. Я ведь до армии по вечерам в ресторане подрабатывал, на барабане играл.

Она вскинула брови, сросшиеся на высоком лбу в одну широкую пушистую полоску.

— А после армии в ресторан вернетесь?

— Нет. Этот период жизни закончен, а сегодня у меня вообще все в голове перепуталось, честно сказать.

— А! Это мой папа изложил вам свою теорию смысла жизни! Жить надо с напором, ставить перед собой заведомо недостигаемые цели, чтобы достигнутое все равно получалось достойной вершиной! Вы ему не поддавайтесь.

— Почему?

— Потому что при всех своих теориях он самый одинокий человек на свете. У него, кроме меня и мамы, никого и ничего на свете нет. В общем-то, как я подозреваю, глубоко несчастный человек.