Чтение онлайн

Раз или два за ночь мы видели проходившие мимо нас в темноте пароходы, и время от времени из их труб вырывалась целая вселенная искр, дождем осыпавших воду, очень это было красиво; а после пароход уходил за изгиб реки, огни его мерцали и гасли, пыхтенье стихало и на реку снова опускался покой, и в конце концов, немалое время спустя, поднятые пароходом волны добирались до нас и покачивали плот, а после даже и не знаю, как долго, ничего слышно не было – разве что лягушки иногда квакали.

После полуночи жившие у реки люди укладывались спать, и берега на два, на три часа становились совсем черными – никаких больше огоньков в окнах. Эти огоньки были у нас завместо часов – появление первого из них означало, что близится утро, и мы сразу начинали искать место, в котором можно остановиться и плот привязать.

Как-то поутру, перед самой зарей, мне подвернулся ничейный челнок, и я переплыл на нем быстрину, – там до берега и было-то всего ярдов двести, – и поднялся примерно на милю по речушке, окруженной кипарисовым лесом, думал, может, ягод удастся набрать. А когда проходил место, в котором ее пересекал коровий брод, смотрю, по ведущей к нему тропе бегут во всю прыть двое мужчин. Я уж подумал, что мне каюк, потому что, увидев, как кто-то за кем-то гонится, первым делом решал: за мной – ну, может, за Джимом. Собрался я развернуть челнок и поскорее убраться оттуда, да только они подбежали совсем уже близко и закричали, умоляя меня спасти их жизни – они, дескать, ничего плохого не сделали, так на них как раз за это целую охоту устроили, да еще и с собаками. Хотели они сразу в челнок попрыгать, но я говорю:

– Нет, погодите. Собак и лошадей покамест не слыхать; вы успеете пройти по кустам немного вверх, а после входите в воду, спускайтесь сюда, тогда в челнок и сядете – этак вы хотя бы собак со следа собьете.

Они так и сделали, и как только уселись в челнок, я понесся к нашему островку, а минут через пять-десять мы услышали вдалеке лай собак и людской крик. Мы слышали, как погоня приближается к речке, но видеть ее не видели; потом она, вроде как, остановилась, и некоторое время топталась на месте; мы уплывали все дальше и дальше и вскоре слышать ее перестали, а ко времени, когда за нашей спиной осталась целая миля леса и мы вышли на большую реку, все уже стихло, и мы подплыли к нашему с Джимом острову и спрятались среди тополей. В общем, спаслись.

Одному из этих двоих было лет семьдесят, если не больше, – лысый, с совсем седыми бакенбардами. Лысину его прикрывала поношенная фетровая шляпа с широкими полями, грудь – синяя, засаленная шерстяная рубашка, а ноги – драные, тоже синие холщовые штаны, заправленные в сапоги и державшиеся на домашней вязки подтяжках – хотя нет, подтяжка была одна. Через руку его был перекинут старый синего холста фрак с потертыми медными пуговицами, и каждый из мужчин тащил по большому, туго набитому ковровому саквояжу самого жалкого вида.

Второй, тридцатилетний примерно, тоже одет был не ахти как. После завтрака мы прилегли на травку, разговорились, и первым делом выяснилось, что друг друга эти двое не знают

– Как вы нажили неприятности? – спрашивает лысый у тридцатилетнего.

– Да, видите ли, я продавал тут средство от винного камня – камень-то оно с зубов сводит, но, как правило, вместе с эмалью, – и задержался на день дольше, чем следовало, а когда все-таки улизнул, столкнулся на тропе за городом с вами, и вы сказали, что за вами гонятся и попросили помочь вам выпутаться из передряги. Я ответил, что и сам жду беды и готов удирать вместе с вами. Вот и вся моя история, – а какова ваша?

– А я с неделю проповедовал в этом городишке трезвость, и здешние женщины, молодые и старые, полюбили меня, как родного, потому что я ух какого жару пьяницам задавал; поверите ли, по пять-шесть долларов за вечер заколачивал – десять центов с головы, детям и неграм вход бесплатный – и должен вам сказать, бизнес мой процветал, однако вчера вечером кто-то пустил слушок, будто я и сам не дурак нализаться втихаря. Утром меня разбудил один негр и сказал, что здешний народ понемногу собирается с лошадьми и собаками и скоро уж весь соберется, и у меня осталось примерно полчаса, потому что, если они меня изловят, то вываляют в смоле и перьях и прокатят на шесте, это как пить дать. Ну, завтрака я дожидаться не стал – аппетита не было.

– А знаете, старина, – говорит молодой, – я так понимаю, мы могли бы объединить наши усилия, как вы на этот счет?

– Ничего не имею против. Вы, собственно, чем на хлеб зарабатываете – по преимуществу?

– Вообще-то я вольный печатник; кое-что смыслю в патентованных лекарствах; играю на театре – трагик, знаете ли; демонстрирую, если подворачивается случай, чудеса месмеризма и френологии; преподаю – для разнообразия – пение и географию; иногда лекции читаю; короче говоря, берусь за все, что в руки идет, – лишь бы это не работа была. А вы чем промышляете?

– В свое время, отдал много сил медицине. Лучше всего у меня получалось целительство посредством наложения рук, оно от всего помогало – и от рака, и от паралича, и от прочего; ну, еще я отлично предсказываю будущее, то есть, при наличии помощника, который собирает для меня необходимые сведения. А кроме того, читаю проповеди, провожу молитвенные собрания и обращаю желающих в христианство.

Некоторое время все молчали, а потом молодой человек тяжко вздохнул и говорит:

– Увы!

– Чего это вы увыкать надумали? – спрашивает лысый.

– Подумать только, какую жизнь мне приходится вести, в каком низком обществе вращаться.

И он вытер тряпицей уголок глаза.

– Ишь ты, поди ж ты, – чем это не угодило вам наше общество? – спрашивает лысый, да обиженно так, свысока.

– Да, для меня довольно и такого, иного я не заслуживаю, ибо кто принудил меня пасть столь низко, когда я парил столь высоко? Я сам. Вас я ни в чем не виню, джентльмены, отнюдь, – я никого не виню. Я получил по заслугам. Пусть холодный мир поступит со мной еще и похуже, одно я знаю наверняка – где-то впереди меня ожидает могила. Мир может жить всегдашней его жизнью, он может отнять у меня все – моих близких, мои владения, все, но ее он не отнимет. Настанет день и я лягу в нее и обо всем позабуду, и мое бедное разбитое сердце изведает, наконец-то, покой.

– Да плевать я хотел на ваше разбитое сердце, – говорит лысый, – что вы нам тычете в нос ваше бедное разбитое сердце? Мы-то ничего вам плохого не сделали.

– О нет, не сделали, я знаю. И не виню вас, джентльмены. Я сам низвел себя на дно – низвел своими руками. И страдаю я по заслугам – о да, по заслугам, – а потому и не жалуюсь.

– Откуда это вы себя низвели, хотелось бы знать? Откуда?

– Ах, вы все равно не поверите, никто мне не верит… оставим это… оно не стоит внимания. Тайна моего рождения…

– Тайна вашего рождения! Вы что, хотите сказать…

– Джентльмены, – торжественно говорит молодой, – я открою вам эту тайну, ибо вижу, что вам ее можно доверить. По праву рождения я герцог!

Джим так глаза и вытаращил, да и я, наверное, тоже. А лысый говорит:

– Да ну вас! Вы что, серьезно?

– Серьезно. Мой прадед, старший сын герцога Бриджуотерского, в конце прошлого столетия сбежал в эту страну, чтобы подышать неразбавленным воздухом свободы. Здесь он женился и умер, оставив сына, а примерно в то же время умер и его отец. Второй сын покойного герцога присвоил себе и титулы, и владения – настоящий же герцог, тогда еще младенец, остался в пренебрежении. Я – прямой потомок этого младенца, истинный герцог Бриджуотерский, и вот я, всеми покинутый, лишенный высокого сана, гонимый людьми, презираемый холодным миром, оборванный, изнуренный, с разбитым сердцем, пал настолько, что вынужден странствовать на плоту в компании уголовных преступников!