Чтение онлайн

На следующее воскресенье все мы отправились, и все верхом, в церковь, она милях в трех от дома стояла. Мужчины взяли с собой ружья и Бак тоже, и во время службы держали их зажатыми между колен или прислоненными к стеночке, чтобы под рукой были. И Шепердсоны точно так же поступили. Проповедь была хуже некуда – насчет братской любви и прочей скукотищи в этом роде; однако все ее очень хвалили, и обсуждали на обратном пути, и много всякого наговорили насчет веры, и добрых дел, и свободной благодати, и допередопределения, и я не понял чего еще, так что это воскресенье далось мне труднее, чем все прежние.

Примерно через час после обеда все уже спали – кто в кресле, кто по своим комнатам, – и стало мне совсем скучно. Бак и его пес растянулись в траве на угреве и тоже дрыхли. Я поднялся к нашей комнате, думал, может, и мне соснуть удастся. И вижу, милая мисс София стоит у своей двери, которая как раз рядом с нашей. Завела она меня к себе, дверь притворила тихо-тихо и спросила, хорошо ли я к ней отношусь, а я говорю – хорошо; тогда она спрашивает, не могу ли я оказать ей услугу, но только никому об этом не рассказывая, и я говорю – могу. Тут она сказала, что забыла в церкви свое Писание – на скамье, между двумя другими книгами, – так не могу ли я потихонечку выбраться из дому, сбегать туда и принести ей это Писание, но чтобы никто о том не проведал. Я говорю – конечно. Выскользнул я из дома на дорогу, добежал до церкви, а в ней никого – ну, разве пара свиней: двери же не запираются, а свиньи любят поваляться летом на дощатом полу, потому что он прохладный. Вы, может, и сами замечали, что большинство людей приходит в церковь, только когда от этого отвертеться не удается; а вот свиньи – совсем другой коленкор.

Ну я и говорю себе, что-то тут неправильно; с чего бы это девушке так волноваться из-за Писания? Тряхнул я его, и из книги выпал клочок бумаги, а на нем карандашом написано: «в половине третьего». Перерыл я все Писание, но ничего больше не нашел. Что все это значит, я не понял и потому засунул клочок бумаги обратно в книгу, а когда возвратился в дом и поднялся наверх, мисс София опять стояла у двери. Затащила она меня в комнату, закрыла дверь, и стала рыться в Писании, нашла ту бумажку, а едва прочитала написанное на ней, сразу так обрадовалась: я и ахнуть не успел, как она обхватила меня руками, стиснула что было мочи и сказала, что я лучший мальчик на свете, но только никому ничего говорить не должен. На минуту она здорово раскраснелась, глаза горят, хорошенькая стала, просто жуть. Очень меня это удивило и я, отдышавшись, спросил, что было написано на той бумажке, а она спрашивает, прочитал ли я ее, я отвечаю – нет, а она опять спрашивает, умею ли я читать по писанному, я говорю: «Нет, только если буквы печатные», – и тогда она сказала, что этой бумажкой просто-напросто было заложено в книге нужное ей место, а мне лучше пойти поиграть.

Я направился к реке, обдумывая это происшествие, и довольно скоро заметил, что за мной увязался мой негр. И когда дом скрылся из виду, негр пару секунд поозирался по сторонам, а после бегом нагнал меня и говорит:

– Марса Джош, пойдемте со мной на болото, я вам целую кучу водяных гадюк покажу.

Странное, думаю, дело – он и вчера то же самое предлагал. А ведь должен же понимать, что мало на свете людей, готовых тащиться бог знает куда, чтобы на гадюк полюбоваться. Что же тогда у него на уме? Я и говорю:

– Ладно, пойдем.

Прошел я за ним примерно половину мили, потом он поворотил прямо в болото, и мы пробрели по лодыжки в воде еще с полмили. И выбрались на маленький, плоский сухой островок, весь заросший деревьями, кустами и диким виноградом, и тут негр говорит:

– Ступайте направо, марса Джош, несколько шагов пройдете, там они и есть. А я их уже вот сколько навидался, глаза б мои на них не смотрели.

И сразу пошел назад и скоро скрылся за деревьями. Я направился в ту сторону, вышел на отгороженную отовсюду плетьми дикого винограда полянку размером со спальню, а на ней человек лежит и спит – и господи-боже, это был мой старина Джим!

Я разбудил его, думал, он здорово удивится, увидев меня, ан нет. Он чуть не расплакался от радости, но не удивился. Сказал, что в ту ночь плыл за мной, слышал, как я его звал, но не отвечал, потому как боялся, что кто-нибудь вытащит его из воды и снова в рабство продаст. А потом говорит:

– Я тогда зашибся малость, быстро плыть не мог, ну и под конец сильно отстал от тебя, а когда ты на берег вылез, решил, что по земле-то я тебя и без крику нагоню, но, как увидел тот дом, притормозил. Чего они тебе говорили, я не слышал, слишком далеко стоял, да и собак боялся, ну а когда все стихло, понял, что тебя в дом впустили, и ушел в лес, дня дожидаться. А рано поутру, натыкаются на меня несколько негров, которые в поле идут, берут с собой и показывают вот это место, в котором человека никакая собака не сыщет, – вода же кругом, – а после каждую ночь притаскивают мне чего-нибудь поесть да рассказывают, как ты там управляешься.

– Чего ж ты раньше-то не попросил моего Джека, чтобы он меня сюда привел, а, Джим?

– Да что толку было беспокоить тебя, Гек, пока у нас и не было ничего, и сделать мы ничего не могли? Теперь-то другое дело. Я тут прикупал, когда случай подворачивался, кастрюльки да сковородки, а ночами плот починял…

– Какой еще плот, Джим?

– А наш старый плот.

– Ты что, хочешь сказать, что его не разбило вдребезги?

– Нет, Гек, не разбило. Потрепало, конечно, сильно – конец один оторвало, но, в общем, остался он цел, только пожитки наши все как есть потонули. Кабы мы не унырнули так глубоко, да ночь не была такая темная, да мы с тобой так сильно не перепугались, да не были такими олухами, мы бы наш плот сразу заметили. Но, может, оно и к лучшему, потому что теперь он снова целехонек, лучше нового стал, и вещичек у нас новых прибавилось, взамен потерянных.

– Но послушай, Джим, если это не ты плот выловил, то откуда ж он опять взялся?

– Да как бы я его выловил, на болоте-то сидя? Нет, плот другие негры нашли – его на излучине к коряге прибило, - ну и спрятали его на ручье, под ивами, а после такой гвалт подняли, никак решить не могли, чей он, что я очень скоро о нем прослышал и угомонил их, сказав, что принадлежит он вовсе не им, а нам с тобой – вы что, говорю, хотите присвоить собственность молодого белого джентльмена, чтобы с вас потом шкуру за это спустили? А после раздал им по десять центов, ну, они страх какие довольные остались, жалели только, что плоты не часто приплывают, а то бы они, глядишь, совсем разбогатели. Они хорошие люди, голубчик, негры-то эти, если мне чего требуется, так дважды их об этом просить не приходится. И Джек тоже негр хороший – и умный.

– Что верно, то верно. Он ведь даже не сказал мне, что ты здесь, просто привел сюда, чтобы гадюк показать. А если чего случится, так его дело сторона. Скажет, что никогда не видел нас вместе, – и не соврет.

Про следующий день мне особо распространяться не хочется. Так что я, пожалуй, коротко все расскажу. Проснулся я на рассвете, собрался перевернуться на другой бок и дальше спать, но вдруг заметил, до чего в доме тихо – точно в нем и нет ни души. Прежде такого не бывало. Потом смотрю – а Бака-то и вправду нет. Ну, тут уж я встал, спустился вниз – никого, дом стоит тихий как мышь. И во дворе то же самое. Я и думаю – что бы это такое значило? Дошел я до поленницы, вижу, у нее Джек сидит, и спрашиваю:

– Что происходит?

А он отвечает:

– Вы разве не знаете, марса Джош?

– Нет, – говорю, – не знаю.

– Ну, так у нас же мисс София сбежала! Честное слово. Ночью, а в котором часу, никому не известно, и сбежала она, чтобы выйти за молодого Гарни Шепердсона, – так, по крайности, говорят. Семья обнаружила это с полчаса назад – может, малость раньше, – и ей же ей, времени наши хозяева терять не стали. Такой суматохи с ружьями и лошадьми мы отродясь не видали! Женщины поскакали родню на ноги поднимать, а старый марса Сол с сыновьями похватали ружья и понеслись к реке, чтобы изловить молодого джентльмена, да и убить, покуда он с мисс Софией реку не переплыл. Я так понимаю, туго им обоим придется.

– И Бак меня даже не разбудил!

– Понятное дело, не разбудил! Не хотели они вас в это впутывать. Марса Бак, когда ружье заряжал, кричал, что теперь-то уж он непременно какого-нибудь Шепердсона ухлопает, не сойти ему с этого места! Ну, их там, наверное, много соберется, значит, хоть одного да ухлопает, если случай подвернется.

Я что было сил побежал по дороге, которая вела к реке. И скоро услышал далеко в стороне от нее стрельбу. А как завидел впереди дровяной склад и поленницу, стоявшие рядом с пароходной пристанью, то свернул под деревья, в заросли, нашел там подходящее место, в которое пули не залетали, залез на развилку тополя, и стал смотреть. Перед тополем, немного вбок от него, стоял штабель дров фута в четыре вышиной, я поначалу думал за ним спрятаться, да, слава те господи, передумал.