Приключения Филиппа в его странствованиях по свету
Шрифт:
— У этого Фирмина такой видъ, съ которымъ онъ пройдетъ везд! признавался товарищъ Филя. — Онъ какъ-будто покровительствуетъ посланнику, когда подходитъ говорить съ нимъ.
Я не думаю, чтобы Филиппъ удивился, если бы министръ подошолъ говорить съ нимъ. Для него вс люди были равны, и знатные и ничтожные; и разсказываютъ, что когда лордъ Рингудъ сдлалъ ему визитъ въ его квартиру, Филиппъ любезно предложилъ ею сіятельству жаренаго картофеля, которымъ съ весьма обильнымъ количествомъ табаку, разумется, Филиппъ угощалъ себя и двухъ-трёхъ друзей, когда лордъ Рингудъ захалъ къ своему родственнику.
Не-уже-ли Филиппъ не могъ отыскать для себя ничего лучше занятія въ еженедльной газет? Нкоткрые друзья его досадовали на то, что Филиппъ считалъ счастьемъ для себя. Газетный корреспондентъ всю жизнь остается газетнымъ корреспондентомъ, а Филиппъ имлъ друзей въ свт, которые, если бы онъ захотлъ, могли помочь ему проложить себ дорогу. Такъ мы убждали его какъ будто-какія бы то ни было убжденія могли тронутъ этого упрямца, который привыкъ потворствовать самому себ.
«Меня нисколько не удивляетъ, писалъ Филиппъ къ своему біографу: „что вы думаете о деньгахъ. Вы имли то проклятое несчастье, которое разрушаетъ все великодушіе, порождаетъ эгоизмъ — небольшое состояніе. Вы получаете по третямъ нсколько сотъ фунтовъ и это жалкое содержаніе портитъ всю вашу жизнь: оно мшаетъ свобод мысли и поступковъ. Это длаетъ скрягой человка, который не лишонъ великодушныхъ побужденій, какъ мн извстно, мой бдный, старый Гарпаганъ, потому что не предлагали ли вы мн своего кошелька. Говорю вамъ: меня тошнитъ при мысли о томъ, какъ люди въ Лондон, особенно добрые люди, думаютъ о деньгахъ. Вы проживаете ровно столько, сколько позволяетъ вашъ доходъ. Вы жалко бдны. Вы хвастаетесь и льстите себя мыслью, что вы никому не должны; но у васъ есть кредиторы своего рода, такіе же ненасытные, какъ любые ростовщики. Вы называете меня безпечнымъ, мотомъ, лнтяемъ, потому что я живу въ одной комнат, работаю такъ мало: какъ только могу, и хожу въ дырявыхъ сапогахъ, а вы льстите себя мыслью, что вы осторожны, потому что вы занимаете цлый домъ, имете ливрейнаго лакея и даете съ полдюжины обдовъ въ годъ. Несчастный человкъ! Вы невольникъ, а не человкъ. Вы нищій, хотя живёте въ хорошемъ дом и носите хорошее платье. Вы такъ жалко благоразумны, что тратите для себя вс ваши деньги. Вы боитесь нанимать извощика. Куча безполезныхъ слугъ ваши безжалостные кредиторы, которымъ вы каждый день должны платить страшные проценты. Меня, съ дырявыми локтями, обдающаго за одинъ шиллингъ, называютъ сумасброднымъ, лнивымъ, беззаботнымъ… я уже не знаю чмъ, между тмъ какъ вы считаете себя благоразумнымъ. Какая жалкая обманчивая мечта! Вы бросаете кучу денегъ на безполезные предметы, на безполезныхъ горничныхъ, на безполезную квартиру, на безполезное щегольство и говорите: «бдный Филь! какой онъ лнтяй! какъ онъ безполезно тратитъ время! какимъ жалкимъ, безславнымъ образомъ онъ живетъ!» Бдный Филь также, богатъ какъ и вы, потому-что ему достаточно его средствъ и онъ доволенъ. Бдный Филь можетъ лниться, а вы не можете. Вы должны трудиться, чтобы содержать этого долговязаго лакея, эту поджарую кухарку, эту кучу болтливыхъ нянекъ и мало ли еще чего! И если вы желаете покоряться рабству и униженію, которыя неразлучны съ вашимъ положеніемъ — пересчитывать огарки, что вы называете порядкомъ — я сожалю о васъ и не ссорюсь съ вами. Но я желалъ бы, чтобы вы не были такъ нестерпимо добродтельны, не такъ спшили порицать меня и сожалть обо мн. Если я счастливъ, къ чему не вамъ безпокоиться? А если я предпочитаю независимость и дырявые сапоги? лучше ли это, чмъ поддаваться гнёту вашихъ отвратительныхъ условныхъ приличій и быть лишену свободы дйствія? Я жалю о васъ отъ всего моего сердца; и мн прискорбно думать, что эти прекрасныя, честныя дти — чистосердечныя и откровенныя пока — должны лишиться своихъ природныхъ добрыхъ качествъ по милости ихъ суетнаго отца. Не говорите мн о свт: я знаю его. Взгляните-ка на моихъ жалкихъ родственниковъ. Взгляните на моего отца. Я получилъ отъ него письмо, заключающее т ужасные совты, которые подаютъ фарисеи. Еслибы не для Лоры и дтей, сэръ, я искренно желалъ бы, чтобы вы разорились какъ любящій васъ — Ф. Ф.
P. S. О Пенъ! я такъ счастливъ! Она такая милочка! Я омываюсь ея невинностью, сэръ! я укрпляюсь ея чистотою. Я преклоняю колна передъ ея кроткой добротою и безвинностію. Я выхожу изъ моей комнаты и вижу её каждое утро до семи часовъ. Она любитъ васъ и Лору. И вы любите её? И когда я подумаю, что, полгода назадъ, я чуть было не женился на женщин безъ сердца! Ну, сэръ, слава Богу, что мой бдный отецъ истратилъ мои деньги и избавилъ меня отъ этой ужасной участи! Лордъ Рингудъ говорилъ, что я счастливо отдлался. Онъ называетъ людей англосаксонскими именами и употребляетъ очень сильныя выраженія; и о тётушк Туисденъ и о дяд Туисденъ, о дочеряхъ ихъ и о сын онъ говоритъ такъ, что я вижу, какъ врно осудилъ онъ ихъ.
P. S. № 2. Ахъ, Пенъ! какая она милочка! Мн кажется я самый счастливый человкъ на свт».
Вотъ что вышло изъ разоренія! Шалунъ, который, когда у него въ карман было много денегъ, былъ запальчивъ, повелителенъ, недоволенъ; теперь, когда у него нтъ и двухъ пенсовъ за душою, объявляетъ себя счастливйшимъ человкомъ на свт! Помнишь, моя милая, какъ онъ ворчалъ на наше бордоское и какія длалъ гримасы, когда за обдомъ у насъ было только холодное мясо? Шалунъ теперь совершенно доволенъ хлбомъ и сыромъ и слабенькимъ пивомъ — даже такимъ дурнымъ, какое продаютъ въ Париж.
Въ это время я увидался съ другомъ Филиппа, Сестрицею. Онъ писалъ къ ней время отъ времени. Онъ ей сообщилъ о своей любви къ миссъ Шарлотт, и мы съ женою утшили Каролину увреніемъ, что на этотъ разъ сердце молодого человка было отдано достойной владычиц. Я говорю утшили, потому-что это извстіе было печально для нея. Въ маленькой комнатк, которую она всегда держала наготов для него, онъ будетъ проводитъ безсонныя ночи и думать о той, кто для него дороже сотни бдныхъ Каролинъ. Она хотла придумать что-нибудь пріятное для молодой двушки. На Рождество миссъ Бэйнисъ получила чудно вышитый батистовый, носовой платокъ; на углу красовалась «Шарлотта». Это была лепта любви и нжности бдной вдовы.
Вы, разумется, понимаете почему Филиппъ былъ счастливйшимъ человкомъ на свт, французы встаютъ рано; въ той маленькой гостинниц, гд жилъ Филиппъ, весь домъ вставалъ въ такіе часы, когда лнивые англійскіе господа и слуги и не думали еще подниматься. Ранёхонько Филю подавалась чашка кофе съ молокомъ и хлбомъ, а потомъ онъ отправлялся въ Элисейскія Поля; дымъ его сигары предшествовалъ ему пріятнымъ запахомъ. Въ тнистыхъ рощахъ, гд фонтанъ брызжетъ бриліантами къ небу, Филиппъ встрчался съ одною особою, съ которой иногда шли маленькій братъ или сестра. Румянецъ вспыхивалъ на ея щепахъ и лицо сіяло нжною улыбкой, когда она подходила здороваться съ нимъ, потому-что едва-ли ангелы были чище этой молодой двушка, она и не помышляла объ опасности. Работники шли къ своимъ работамъ, дэнди спали, и принимая въ соображеніе ихъ лта и взаимныя ихъ отношенія, я не удивляюсь, что Филиппъ называлъ это счастливйшимъ временемъ въ своей жизни. Впослдствіи когда, обоимъ пожилымъ джентльмэнамъ случились вмст быть въ Париж, мистеръ Филиппъ Фирминъ настойчиво потащилъ меня на сантиментальную прогулку въ Элисейскія Поля, и смотря на старый домъ, на довольно ветхій старый домъ въ саду, сказалъ со вздохомъ:
— Вотъ это мсто: тутъ жила баронесса С*. Вотъ это окно, третье, съ зелёной жалузи. Ахъ, сэръ! какъ я былъ счастливъ и несчастливъ за этой зелёной сторой!
И мои другъ погрозилъ кулакомъ на ветхій домъ, откуда давно исчезли баронесса О* и ея жильцы.
Я боюсь, что баронесса затяла своё предпріятіе съ недостаточнымъ капиталомъ, или вела его съ такою щедростью, что ея барыши поглощались ея жильцами. Я могу разсказать ужасныя исторіи, оскорбляющія нравственный характеръ баронессы. Говорили будто она не имла права на званіе баронессы и на иностранную фамилію С*. Еще живы люди, знавшіе её подъ другимъ именемъ. Баронесса была что называется красивою женщиною, особенно за обдомъ, гд она являлась въ чорномъ атласномъ плать и съ разрумяненными щеками. Въ утреннемъ же пеньоар она вовсе не была красива. Контуры, круглые вечеромъ, по утрамъ бывали угловаты и худощавы. Розы расцвтали только за полчаса до обда за щекахъ совершенно жолтыхъ до пяти часовъ. Я нахожу, что со стороны пожилыхъ особъ, имющихъ дурной цвтъ лица, скрывать опустошенія времени и представлять глазамъ вашимъ румяное и пріятное лицо, знакъ большой доброты. Станете ли вы ссориться съ своимъ сосдомъ, что онъ выкраситъ передній фасадъ своего дома или выставитъ розы на балкон? Вы скоре будете признательны ему за это украшеніе. Передній фасадъ мадамъ С* украшался такимъ же образомъ къ обду.
Филиппъ говорилъ, что онъ уважалъ эту женщину и удивлялся ей. Она дйствительно была достойна уваженія въ своёмъ род. Она расписывала своё лицо и улыбалась, между тмъ вамъ заботы грызли ей сердце. Она должна била ласкать молочницу, смягчать продавца масла, уговаривать виноторговца, выдумывать новые предлоги для хозяина дома, мирилъ своихъ жилицъ, генеральшу Бэйнисъ съ мистриссъ Больдеро, которыя вчно ссорились; заботиться, чтобы обдъ былъ приготовленъ хорошо, чтобы Франсоа, которому она уже нсколько мсяцевъ не отдавала жалованья, не напился или не нагрубилъ, чтобы Огюстъ, также ея кредиторъ, вымылъ чисто стаканы и приготовилъ лампы, а посл всхъ этихъ трудовъ, въ шесть часовъ разрзывать кушанье и быть любезной за столомъ; не слыхать ворчанья недовольныхъ (за какимъ табльд'отъ не бываетъ ворчуновъ?) разговаривать со всми, улыбаться мистриссъ Бёнчъ, сдлать замчаніе полковнику, сказать вжливую фразу генеральш и даже похвалить надутаго Огюста, который какъ-разъ передъ обдомъ взбунтовался на счотъ своего жалованья.
Разв не довольно трудовъ для женщины вести хозяйство безъ достаточныхъ средствъ, смяться и шутить безъ малйшей веселости? принимать насмшки, брань, выговоры, дерзость съ весёлымъ добродушіемъ и ложиться въ постель усталою и думать о цифрахъ?
— Мой бдный отецъ долженъ былъ скрывать настоящее положеніе своихъ длъ, говаривалъ Филь, разсказывая впослдствіи эти вещи: — но какъ? Вы знаете, у него всегда былъ такой видъ какъ-будто его хотятъ повсить. А баронесса С* была превеселая всегда.
— Позвольте узнать, кто такой былъ мосьё С*, спросила одна простодушная дама, слушавшая разсказъ вашего друга.
— Ахъ! порядочная была суматоха въ дом, когда былъ предложенъ этотъ вопросъ, сказалъ другъ нашъ, смясь.
Да и какое дло вамъ и мн и этой исторій, кто такой былъ С*?
Когда Бэйнисы поселились въ ея дом, С* и все вокругъ нея улыбалось. У ней жило много индійцевъ; она ихъ обожала. N''etait ce la polygamie — индійцы были самые почтенные люди. Въ особенности она обожала индійскія шали. Шаль генеральши была восхитительна. Общество, жившее у баронессы, было препріятное. Мистриссъ Больдеро была женщина свтская, жившая въ лучшемъ кругу — это было видно сейчасъ. Дуэты ея дочерей были поразительны. Мистеръ Больдеро охотился въ Шотландіи у своего брата, лорда Стронгитарма. Мистриссъ Бэйнисъ не знала лэди Эстриджъ, посланницу? Когда Эстриджи воротятся въ Шантильи, мистриссъ Больдеро съ радостью представитъ ее.
— Вашу хорошенькую дочь зовутъ Шарлоттой? Дочь лэди Эстриджъ также зовутъ; она почти такого же роста; — хорошенькія дочери у Эстриджей; прекрасныя длинныя шеи — ноги большія — но у вашей дочери, лэди Бэйнисъ, прехорошенькая нога. Я сказала лэди Бэйнисъ? Ну, вы скоро будете лэди Бэйнисъ. Генералъ долженъ быть кавалеромъ ордена Подвязки посл своихъ услугъ. Какъ, вы знаете лорда Трита? Онъ долженъ сдлать это для васъ, а то братъ мой Странгитрисъ сдлаетъ.
Я не сомнваюсь, что мистриссъ Бэйнисъ была въ восхищеніи отъ внимательности сестры Странгитриса. Дочери мистриссъ Больдеро, Минна и Бренда играли съ нами на фортепіано, которое было порядочно разбито ихъ украшеніями, потому-что рука у молодыхъ двушекъ были очень сильныя. Баронесса говорила имъ «благодарю» въ самой милою улыбкой; Огюсть подавалъ на серебряномъ поднос — я говорю серебряномъ, чтобы не оскорбить приличія; серебро краснло, что оно видло себя мдью — подавалъ на поднос блый напитокъ, который заставилъ мальчиковъ Бэйнисъ вскричать:
— Что это за противное питьё, мама?
А баронесса съ нжною улыбкой обратилась въ обществу и сказала:
— Эти милыя дти любятъ оршадъ! и продолжала играть въ пикетъ съ старымъ Бидоа, этимъ страннымъ старикомъ въ длинномъ коричневомъ сюртук съ красной лентой, который такъ много нюхалъ табаку и сморкался такъ часто и такъ громко. Минна и Бренда играли сонаты. Мистеръ Клжнси, изъ Дублина, перевёртывалъ ноты, а потомъ дамы уговорили его пропть ирландскія мелодіи. Я не думаю, чтобы миссъ Шарлотта Бэйнисъ внимательно слушала эту музыку: она слушала другую музыку, которой она занималась вмст съ мистеромъ Фирминомъ. О! какъ пріятна была эта музыка! Она была довольно однообразна, но всё-таки было пріятно слышать эту арію.
Пожавъ сперва маленькую ручку, а потомъ руку папа и мама, Филиппъ отправляется по тёмнымъ Элисейскимъ Полямъ, на свою квартиру въ Сен-Жерменское предмстье… Позвольте! Какой это свтящійся червячокъ сіяетъ у стны напротивъ дома баронессы, свтящйся червячокъ, издающій ароматическій запахъ? Мн кажется это сигара мистера Филиппа. Онъ смотритъ, смотритъ на окно, мимо котораго время отъ времени мелькаетъ стройная фигура. Темнота падаетъ на маленькое окно. Нжные глаза закрылись. Звзды сіяютъ на неб и мистеръ Фирминъ отправляется домой, разговаривая самъ съ собою и махая большой палкой.