Чтение онлайн

Пожилой папуас сделал паузу, почесал голову, поправил набедренную повязку, поправил костяные бусы у горла, хотя они висели нормально, и продолжил:

— Языки примитивных племен, типа нашего, не имеют достаточно средств для выражения восхищения божественным. В них не разработаны, например, абстрактные конструкции, которые так нравятся богам. Языки поздних культур, наоборот, имеют слишком много средств выражения, слишком много абстрактных понятий, и эти средства своей формой подавляют содержание. Хотя древние предупреждали – не умножайте сущности… А масса людей в цивилизации, если честно, мало отличается от массы первобытного племени. И эта масса начинает путаться в своем собственном, слишком сложном, великом и могучем языке.

Наше племя еще не доверяет словам. Потому мы доверяем нашим барабанам – в барабанном бое можно выразить большую гамму чувств, чем в словах. Европа тоже проходила эту стадию – когда у нее было недостаточно слов, она строила соборы. И они были божественны. Потом Европа перестала строить соборы, но у нее появилась музыка. Потом Европа исчерпала музыку, ставшую слишком размытой и абстрактной, но у нее появились слова. Потом – божественная техника. Можно заметить, что именно когда словесные конструкции были созданы, музыка европейцев перестала должным образом отражать божественное. Речь, естественно, о новой музыке, старая никуда не делась, просто ее уже мало кто мог понять.

— А чем вызваны эти переходы?

— Музыка рано или поздно выразит душу народа… А после того, как душа выражена, что еще может сказать музыка? Ведь она выразила все главное, а душа одна. После сказанного главного очень трудно сказать что-то второстепенное. И тем более интересно выразить… Например, рано или поздно можно придумать танец со стульями. И хорошо его станцевать. Но только один раз. Потому что если выражено все, если это сделано совершенно, в повторении уже не будет смысла.

Содержание сначала никуда не исчезает – содержание божественного просто переходит из формы в форму. А потом все формы оказываются исчерпанными – и снова возникает нехватка средств выражения. За архитектурой, за языком форм приходит музыка. За музыкой приходит язык во всем многообразии своих проявлений. Но приходит время – и язык тоже умирает. В нем становится слишком много понятий, и люди оказываются не в состоянии эти понятия запомнить. Слова начинают терять свои смыслы. Но когда такое происходит – значит, и народу осталось жить недолго.

И когда все формы исчерпываются — наступает закат. Когда все формы приходят к совершенному завершению – возникают проблемы уже другого рода: люди начинают терять фундаментальные понятия. У них ведь больше нет форм, куда эти понятия можно перелить. Они теряют смыслы таких простых слов, как любовь, дружба, свобода… И содержание слов тоже. Вам это должно быть знакомо – форма остается, а содержание утрачивается. Например, тот же «Закат Европы». В этой книге академическая форма не то что исключила содержание, но она так его закрыла, что содержания практически не видно. А в самом конце, после заката, язык размывается настолько, что с помощью него становится невозможно описать не только божественное, но и простые взаимосвязи между явлениями. И тогда приходим мы и начинаем бить в наши барабаны. И история начинается по–новому. Когда-нибудь у нас тоже будет высокоразвитый язык для выражения нашего восхищения богиней. Если богиня, конечно, позволит нам выжить.

— Я помню, что теряются глобальные смыслы… Мне темная богиня рассказывала. Но получается так, что смыслы слов, смыслы понятий исчезают одновременно с ними.

— Если нет глобальных смыслов, зачем нужны остальные? Поэтому исчезновение всех смыслов и происходит одновременно.

— Как умирает язык? Я понимаю, что произошло с «Закатом Европы». Но язык вообще?

— Например, появляются такие понятия, как «ненасильственное насилие», или «изнасилование без насилия».

— Что, даже без угрозы насилия?

— Даже без угрозы насилия.

— Но как это можно понять?

— Никак. Те, кто придумывает такие конструкции, тоже их не понимают. Они этими конструкциями пользуются. Ведь это очень часто бывает, что люди пользуются вещами, которые не понимают. А еще они путают субъекты и объекты…

— Достаточно. Лучше уж стучите в барабаны.

Он промолчал, а все остальные одобрительно закивали и замычали.

— Да… кто-то еще не понимает, кто-то уже не понимает… – сказала богиня, — да, забыла спросить, а чего вы боитесь?

— Мы убили твоих акапи. Мы убили твоих птиц. Мы ловили твою рыбу… Мы хотим, чтобы ты простила нас. Но нам нужно кормить наши семьи…

— Я надеюсь, они не страдали перед смертью?

— Нет, мы клянемся, не страдали, и мы не убивали больше, чем могла быстро восстановить Богиня.

— Я вас прощаю! Вы ведь соблюдаете все правила. И субъекты с объектами не путаете.

— Мы восхищены богиней. Позволь нам уйти. Нам все-таки страшно.

— Конечно, идите.

Они не поворачивались. Они все пошли задом, опустив глаза. Только пара молодых украдкой бросила взгляды на нее. Они пятились, пока не скрылись в траве и кустах.

«Они не могут восхититься мной. Теперь понятно, откуда у богинь такая светлая грусть»

Брошенный город

Беретка проснулась, когда еще было темно. Ее настроение было восхитительным. «Все-таки в снах я богиня! Как это божественно!» Скелет был спрятан в дальнем шкафу, чтобы не травмировать психику Полицейского. На столике в гостиной стояли пара термосов, бинокль, множество других вещей. Венцом этого натюрморта была беретта. С виду она напоминала короткую винтовку с длинным тонким магазином и широким радиатором на стволе, что делало ее ствол похожим на бочонок.

На самой Беретке был свитер в обтяжку и джинсы с высокими ботинками. На спинке стула висела теплая зимняя куртка.

Солнце еще не поднялось, когда броневик остановился в полусотне шагов на подъезде к домику Беретки. Келли и Полицейский вошли в гостиную. На Келли были длинная серая шинель с двумя рядами блестящих пуговиц, перепоясанная ремнем, на котором висели две привычные прямоугольные сумочки. Ее шапочка была овальной, из твердого держащего форму фетра, из-под которой на уши спадала полоса черной ткани. Келли сразу подошла к столику и взяла в руки беретту.

— Тебе идет, — сонно сказала Беретка.

— Мне нравится оружие, но я не знаю, что в нем мне нравится.

— В оружии есть сила и власть. Но это не женское.

— О… нет, сила и власть – это безумно женское. Но женские сила и власть должны быть неявными, туманными, проходящими через пространство незримо, но с огромной силой. Вся сила жизни, которую олицетворяет женщина и которая олицетворяется в женщине, вся эта сила требует силы и власти. Просто женщины настолько часто получают силу и власть, что их даже не замечают и потому не ценят.

— Ценят, ценят. Ох, с утра… Хорошо, что ты уже проснулась. Кстати, именно беретта идет к твоим пропорциям.

— Где тут зеркало?

— Потом напозируешься! Собирайся, — Беретка надевала куртку.

— То, что женщины не любят оружие – вранье, — сказала Келли. Да, не все женщины любят оружие. Но самые красивые – любят. Потому что они даже если не знают, то подсознательно понимают. Оружие в равной степени атрибут и жизни, и смерти. Чтобы развиваться, жизнь так или иначе несет смерть.