Чтение онлайн

«Альтаир» входит в порт Джибути ночью, и наутро я отправляюсь к моему другу Мэриллу, с интересом следящему за ходом моего дела. Несмотря на ранний час, мы открываем бутылку шампанского в честь моего благополучного возвращения. В колонии любое событие становится поводом для возлияния, и Мэрилл, как никто из друзей, чтит местные традиции. Следует ли его за это упрекать? Человек, попадающий в колониальную среду, первым делом оказывается перед горой бутылок и должен без запинки отвечать на традиционный вопрос: «Что вы будете пить?», с которого начинается всякая светская беседа. Тот, кто не способен без содрогания поглощать эту бурду, роняет свой авторитет в глазах общества. Если вы хотите окончательно себя скомпрометировать, покажите свое отвращение к карточной игре — излюбленному занятию людей, неспособных мыслить. Тотчас же вас сочтут опасным человеком и будут неизменно поливать грязью за вашей спиной.

Помимо обязательных аперитивов и карт существуют и другие повинности (например, ношение шлема), которые нужно безропотно выполнять, но я не хочу задерживаться на подробностях колониального житья-бытья, дабы не отвадить романтиков, чувствующих в себе склонность к просвещению дикарей. Я же из-за своего непочтительного отношения к местным традициям сделался для жителей Джибути белой вороной и притчей во языцех.

Я рассказываю Мэриллу обо всех перипетиях своего путешествия. Он показывает мне письмо от Троханиса, в котором тот предлагает ему воспользоваться моим безграничным доверием в корыстных интересах. Троханис нисколько не сомневается, что Мэрилл не устоит перед заманчивым предложением, сулящим миллионные барыши, и согласится на предательство. По его мнению, все упирается лишь в «вопрос о цене». Это послание невозможно читать без смеха, но оно свидетельствует о том, что мои каирские противники не сложили оружия и готовы продолжать борьбу.

Я излагаю Мэриллу свой план относительно отправки груза в Эфиопию, и он смотрит на меня, как на сумасшедшего. Эта рискованная затея показалась бы нелепой любому здравомыслящему человеку, но никакие доводы не способны повлиять на мое решение. Тем не менее чистосердечные советы Мэрилла вносят в мою душу разлад. Препятствия кажутся мне все более непреодолимыми, и после второй бутылки шампанского я уже не понимаю, что заставляет меня упорствовать в своем безрассудстве.

Один из моих существенных недостатков состоит в том, что я постоянно сомневаюсь в правильности своих намерений. Если кто-то убедительно излагает мне противоположную точку зрения, я тотчас же соглашаюсь с этим человеком и даже пытаюсь найти аргументы в подтверждение его правоты. Мне постоянно кажется, что я вижу вещи не в истинном свете, а такими, какими хотел бы их видеть, и потому опасаюсь попасть впросак.

Но всякий раз, когда я не следую своим первоначальным побуждениям, дело заканчивается неудачей. Это не означает, что я наделен сверхъестественной проницательностью и мои суждения непогрешимы, а лишь доказывает, что из нескольких способов решения проблемы следует выбирать тот, что подсказывает нам внутренний голос. Одним словом, надо всегда оставаться самим собой.

Отказаться от решения отправить шаррас в Эфиопию значит зайти в тупик. Как в таком случае объяснить предназначение этого товара, который я собирался выдать в Эфиопии за средство от вредных насекомых?

Пока меня одолевают сомнения, протяжные гудки портовых буксиров, созывающих кули, возвещают о скором прибытии почтового судна из Суэца. А вдруг с ним приедет и Троханис? Вполне возможно, что, написав Мэриллу, он не понадеялся на почту и отправился вслед за своим письмом, чтобы воздействовать на Мэрилла личным обаянием и красноречием.

Разгоряченные шампанским, мы собираемся тотчас же посетить судно. Возможно, предположение, что мы можем там встретиться с Троханисом, отчасти служит лишь предлогом для этой затеи. В то время как моряки после долгого рейса гурьбой спешат на берег, обитатели Джибути, устав от сухопутной жизни, устремляются на борт, чтобы глотнуть якобы марсельского воздуха.

Времени у нас предостаточно, ибо пакетбот еще не зашел в порт, и Мэрилл отправляется в душ. Размышляя о предстоящей встрече с Троханисом, если, конечно, тот окажется на борту, я прихожу к выводу, что моему другу лучше появиться перед греком в одиночку и до поры до времени держать его в неведении относительно моего возвращения.

Пароход «Андре Лёбон» входит в порт на рассвете. В Джибути суда стоят на рейде довольно далеко от берега, и мы с Мэриллом садимся в два разных катера, чтобы нас не увидели вместе, хотя в столь ранний час пассажиры вряд ли разгуливают по палубе.

Я замечаю в своем катере человека в надвинутом на глаза шлеме. Приглядевшись, я узнаю крупного торговца из Джибути, грека по имени Мондурос, который при встрече со мной вечно напускает на себя таинственный вид, как будто он замешан в бог весть какие дела. Этот лавочник с бычьей физиономией, немигающим взглядом рептилии и надтреснутым голосом отставного Дон-Жуана относится к разряду тех омерзительных типов, что пытаются спрятать подлую душонку под напускным добродушием и простотой, но она неумолимо проступает у них на лице ядовитой плесенью. Мондурос уже не раз допытывался, откуда берется гашиш, который я в прошлый раз переправлял в Египет. Он гордится своими большими связями в Каире и намекал мне с улыбкой, в которой сквозила явная угроза, что его держат в курсе всего, что происходит в городе. Троханис и его сообщники наверняка входят в круг его «связей», и я не сомневаюсь, что именно Мондурос оповестил бандитов о моей дружбе с Мэриллом, после чего Троханис написал тому письмо.

Грек явно не ожидал увидеть меня в столь ранний час, и ему неприятна эта встреча, но на тесном катере не спрячешься, и он здоровается со мной со своей всегдашней двусмысленной улыбкой заговорщика и подмигивает. Его традиционное приветствие неизменно завершается какой-нибудь туманной фразой, намекающей на то, что ему известно больше, чем я предполагаю, но на сей раз он теряется и обращается ко мне с глупым вопросом:

— Ах, вот как, вы едете на судно?

— Очевидно. Вероятно, так же, как и вы?

— Да, я хочу повидать друга, он здесь проездом… А вы?

При этих словах он снова подмигивает и еще больше расплывается в улыбке.

— Я тоже.

— А! Вы чего-то ждете…

— До чего же вы любопытны, господин Мондурос! От вас ничего не утаишь! Ну конечно, я чего-то жду. Видите ли, судовой мясник Франсуа обещал отдать мне все шкварки, оставшиеся за рейс, примерно сто пятьдесят-двести кило…

Новая многозначительная улыбка дает мне понять, что мой собеседник знает толк в шкварках.

— По какой цене?

— Да нет, дружище, вы не поняли. У вас слишком богатая фантазия. Шкварки — это не что иное, как говяжий жир, и я собираюсь смазать им корпус моего судна, вот и все.

Мондурос недоверчиво прищуривается, говоря всем своим видом: «Рассказывайте это другим!» Подобные субъекты во всем чуют подвох, и поэтому их особенно легко одурачить.

И все же история с мясником, кажется, его убедила; теперь он думает, что я спущусь в чрево парохода, буду занят на камбузе или в другом дурно пахнущем, мрачном месте, среди мертвенно-бледных, похожих на призраков, отечных людей, а он тем временем будет спокойно общаться на палубе первого класса или за столиком роскошного бара со своим заезжим другом Троханисом.

Поднявшись на борт, я нахожу Мэрилла, и мы проверяем список пассажиров. Я был прав: Троханис прибыл, и не один — в манифесте фигурируют также Абдульфат и некий Минотис, севший на пароход в Порт-Саиде (под этим вымышленным именем скрывается добрый малый, которого Троханис хитростью впутал в свою аферу). Не теряя времени, я веду Мэрилла на прогулочную палубу, а Мондурос следует за стюардом в каюту своего друга.

Проходя мимо читального зала, я вижу сквозь иллюминатор сосредоточенный профиль Троханиса, строчащего письмо. Я собираюсь указать на него Мэриллу, как вдруг появляется запыхавшийся Мондурос, видимо, обегавший в поисках своего друга все судно. Я шепчу Мэриллу: