Чтение онлайн

Мы запускаем двигатель, и «Альтаир» пускается в плавание, разгоняя призрачные отблески портовых огней. Судно мчится вдоль опутанных водорослями берегов, обнажившихся во время отлива, и огромный светящийся бакен словно прощается с нами глухим скрипом цепи; чета морских птиц, сидевших на его куполе, взмывает в воздух с пронзительными криками и скрывается в ночи. Итак, жребий брошен, мы отправляемся навстречу неизвестности…

Согласно моим расчетам, переход по Красному морю займет двенадцать дней. Это даже больше, чем достаточно, чтобы успеть к сроку, но лучше иметь запас времени и дожидаться назначенной даты неподалеку от места встречи.

До двадцать третьей параллели нам сопутствует южный бриз. Опасаясь северных ветров, я приближаюсь к досконально изученному мной арабскому побережью. Во время предыдущих рейсов я обнаружил ряд проходов между рифами, за которыми мы сможем укрыться в случае непредвиденных шквалов. Благодаря этим наблюдениям я веду судно днем вдоль берега, а вечером мы становимся на якорь за каким-нибудь островком, высаживаемся на пустынный берег и отправляемся на разведку. Все вызывает у нас любопытство, любая мелочь кажется открытием, будь то обломок, принесенный к берегу течением, гнездо морской птицы в кустах или ракушка на песке. Наши вечерние десанты приобретают особенное очарование из-за безлюдия этого края с девственно-белым песком, где словно не ступала нога человека. На многих островах встречаются могилы ловцов жемчуга, выложенные черепашьими панцирями и раковинами крупных моллюсков и огороженные головами гигантской рыбы-пилы, достигающими трех метров в длину. Солнце и ветер высушили и отполировали их добела, и они сияют при свете дня, когда же с моря со свистом налетает ветер, могильная ограда оживает, и в этих звуках слышатся стоны усопших, взывающих к людям из вечного безмолвия.

Во время наших вылазок я не могу удержаться от искушения запечатлеть красками свои ощущения мира, наполненного светом и гармонией, мира, в котором с такой глубиной проявляется божественная сущность, одушевляющая безжизненные формы неподвижных предметов.

Здесь нет прекрасных пейзажей, утрачивающих свою красоту с наступлением зимы, нет ничего преходящего, навевающего мысль о смерти в ее традиционно-пугающем обличье, смерти как утраты дорогих нам вещей. Пышная природа соблазняет нас своей мимолетной прелестью, которой суждено поблекнуть и увянуть после того, как будет свершен годовой цикл. Мысль о том, что мы тоже подвержены неумолимому ходу времени, тревожит, и, по мере того как приближается закат нашей жизни, тень печали затмевает все наши радости и восторги.

За двадцать пятой параллелью северные ветры вновь набирают силу, и удаленные друг от друга рифы не спасают нас от разбушевавшейся стихии. Мы лавируем под парусом и с работающим двигателем, с трудом пробираясь от рифа к рифу. Если бы не двигатель, нам не удалось бы удержать курс, и северное течение неминуемо отнесло бы судно к югу. Но выносливая машина без устали работает в глубине трюма, корабельный винт то появляется из воды, весь в пене, то снова ныряет в море.

Парусник движется так медленно, что время от времени я бросаю в море дощечки, чтобы проверить, не стоим ли мы на месте.

На сей раз ближайший риф невозможно разглядеть даже с высоты мачты; я боюсь, что мы не успеем добраться до него засветло. После заката придется держаться подальше от этих опасных вод, усеянных подводными скалами, и до самого утра бороться с волнами и ветром в открытом море.

Сильная зыбь сдерживает ход судна. Килевая качка достигает такой силы, что того и гляди раздастся зловещий треск сломанной мачты.

Я берусь за штурвал, но, несмотря на все мои старания, очередной вал врезается в корму и захлестывает палубу, где мой верный Юсуф готовит пищу. В последний момент, обжигая руки, он успевает подхватить котелок с супом, в котором варится последний оставшийся у нас лук-порей. Мола выскакивает из трюма, где он укрывается от волн, и вместе с ним оттуда вырывается облако дыма. Он кричит мне:

— Иди сюда, здесь горит!..

Я передаю штурвал стоящему рядом матросу и бегу в машинное отделение. С первого взгляда я вижу, что вода перестала поступать в двигатель. Головка цилиндра накалилась до того, что начала лопаться краска. В отделении стоит запах горелого масла. Я замечаю в темноте, что выхлопная труба усыпана бегающими искорками. Еще немного, и случится возгорание металла. Хорошо, что огонь пока не перекинулся на деревянную обшивку. Фонарь куда-то укатился во время качки, и отблески огнедышащей машины озаряют трюм зловещим светом, предвещающим беду. Мы выключаем двигатель, и машина испускает такие судорожные хрипы, что Кадижета обращается в бегство, решив, что сейчас последует взрыв. Но я понимаю, что странные звуки проистекают от кипения воды, оставшейся на дне рубашки, образующийся при этом пар не позволяет температуре подняться до критического уровня. Теперь мне ясно, в чем дело: во время килевой качки судно сильно накренилось и вода вытекла из насоса…

Лишившись поддержки двигателя, «Альтаир» теряет ход, и я с горечью наблюдаю, как дрейфующее судно относит течением. Положение осложняется тем, что необходимо развернуть парусник, неумолимо приближающийся к прибрежным рифам, а при встречном ветре это нелегкая задача. Поэтому я ограничиваюсь тем, что поворачиваю судно кормой к ветру, при этом возникает опасность, что, несмотря на страховочные лебедки, гик грота сломает снасти, когда ветер обрушится на парус с тыла. Поэтому я спускаю грот, оставив на мачте только кливер.

Судно тотчас же выпрямляется, и из машинного отделения доносятся звуки, похожие на удары молота по наковальне, а из трубы вырываются клубы дыма… Когда судно выходит из крена, холодная вода проникает в водозабор и заполняет насосы. Теперь, если только цилиндр не треснул, можно запускать двигатель. К счастью, цилиндр остался цел, и мотор включается с первой попытки. Если бы не помог случай, я ни за что не решился бы пускать холодную воду в неостывший двигатель, и мы потеряли бы бог весть сколько миль. Какая радость, когда парусник снова оживает и продолжает мужественно противостоять волнам, игрушкой которых он только что был!

Кадижета, забравшийся на фок-мачту, наконец замечает долгожданный риф. Мы добираемся до него уже на закате. Цепь отвесных скал, выступающих из воды, протянулась на значительное расстояние в северо-западном направлении. Она настолько узка, что мы можем наблюдать, как море яростно штурмует риф с противоположной стороны. Огромные валы, натолкнувшись на преграду, становятся на дыбы и разбиваются с грохотом. Шипящая лавина устремляется к нам неистовым потоком, но вскоре замедляет свой ход и тихо угасает, оставляя на поверхности молочные реки пены.

Я приказываю выключить мотор; судно еще некоторое время движется по инерции и подходит к рифу вплотную. Бара Караши прыгает за борт, держа в руке пеньковый трос с железным крючком на конце. Неослабевающий ветер позволяет надеяться, что трос будет удерживать парусник вдали от скал. В районах с переменным ветром подобная форма крепления была бы весьма ненадежна, но в Красном море вероятность перемены ветра невелика. В то же время следует учитывать направление течений при приливе и отливе.

Сейчас время отлива, и обнажившиеся скалы причудливым образом напоминают сказочных животных, а морские птицы, садящиеся на поверхность рифов, придают им видимость движения.

Бара Караши разгуливает по выступающим скалам, не обращая внимания на мои призывы, и что-то высматривает в воде. Наконец он возвращается и бросает на палубу великолепную королевскую лангусту в желто-голубом панцире. Наше меню неожиданно пополняется, но мое сердце все же принадлежит луковому супу, спасенному Юсуфом. Лишения так же, как разлука с близкими, открывают нам глаза и заставляют ценить самые обыкновенные вещи.

Ветер неистовствует всю ночь. Слушая, как ревет море по ту сторону рифа, я благословляю небо, пославшее нам укрытие.