Чтение онлайн

И с этими словами он вновь оседлал белого и пустился галопом.

Достигши того места горной тропы, где произошла рукопашная схватка, он даже не стал спешиваться. Всё, что можно было увидеть, было видно с лошади.

– Кто-то победил гиганта, – сказал он, когда граф достаточно приблизился. – Гигант убежал, видите?

Граф, естественно, видел лишь камни и горную тропу.

– Я не смею и подумать о том, чтобы сомневаться в ваших словах.

– И посмотрите туда! – воскликнул принц, ибо теперь он впервые увидел на камнях горной тропы женские следы. – Принцесса жива!

И снова белые, словно гром, неслись по горам.

Когда граф вновь нагнал его, принц стоял на коленях рядом с неподвижным телом горбуна. Граф спешился.

– Понюхайте это, – сказал принц и подал ему кубок.

– Ничего, – сказал граф. – Никакого запаха.

– Иокаин, – ответил принц. – Готов поклясться жизнью. Я не знаю ни одного другого яда, что убивал бы столь бесшумно. – Он встал. – Принцесса была ещё жива; её следы видны на тропе. – Он крикнул сотне всадников: – Если она умрёт, Гульден ждут страдания!

Теперь он бежал по горной тропе без коня, следуя за видимыми лишь ему одному отпечатками ног. И когда этот след оставил тропу ради дикой местности, он продолжил иди по нему. Растянувшиеся позади него граф и солдаты изо всех сил старались не отставать. Люди спотыкались, лошади падали, даже граф оступался время от времени. Принц Хампердинк ни разу даже не сбился с шага. Он бежал равномерно, механически, его ноги-бочки работали, словно метроном.

Через два часа после рассвета он достиг отвесного оврага.

– Странно, – сказал он графу, который уже очень устал.

Граф лишь продолжил тяжело дышать.

– Два тела упали на дно и не вернулись.

– Это странно, – удалось выговорить графу.

– Нет, не этостранно, – поправил его граф. – Очевидно, что похититель не вернулся, потому что склон слишком крут, и наши пушки должны были дать ему знать, что его преследователи недалеко. Он решил, и я одобряю его, сэкономить время, двигаясь по дну оврага.

Граф ждал, пока принц не продолжил.

– Но странно, что человек, который мастерски фехтует, может победить гиганта и отлично умеет использовать иокаиновый порошок, не знает, куда ведёт этот овраг.

– И куда же? – спросил граф.

– На Огненное Болото, – сказал принц.

– И тогда он будет наш, – сказал граф.

– Именно так.

Документальными доказательствами убедительно подтверждено, что принц улыбался только перед убийством; и теперь улыбка появилась на его лице…

Уэстли и в самом деле не имел ни малейшего представления о том, что направлялся прямо в Огненное Болото. Он знал только то, что теперь, когда Лютик оказалась на дне оврага рядом с ним, подъём займёт, как и предположил принц Хампердинк, слишком много времени. Уэстли заметил лишь, что дно оврага было плоским и каменным, а сам он вёл в том направлении, куда он хотел направиться. Поэтому они с Лютик бежали по оврагу, оба осознавая, какие огромные силы следовали за ними, и, несомненно, догоняли.

Овраг по мере их движения становился все более отвесным, и Уэстли вскоре осознал, что если в какой-то момент он, возможно, был в состоянии помочь ей взобраться наверх, то теперь это стало невозможным. Он сделал свой выбор, и его было не изменить: куда бы ни вёл овраг, теперь это был их пункт назначения, и с этим ничего нельзя было поделать.

(В этот момент развития истории моя жена хочет заявить, что чувствует себя жестоко обманутой из-за того, что сцена примирения возлюбленных на дне оврага осталась скрытой от неё. Мой ответ ей…

Это я, и я не пытаюсь вас запутать, но предыдущий абзац, в который я вклинился, – это дословно Моргенштерн; на протяжении всей оригинальной книги он неоднократно упоминал свою жену, говоря, что следующая часть ей понравилась или что она, в общем, считает книгу невероятно восхитительной. Миссис Моргенштерн почти во всём поддерживала своего супруга, не то что некоторые жёны (прости, Хелен), но дело вот в чём: я избавился от почти всех её вторжений, во время которых она сообщала нам свои мысли. Я не считаю эту информацию слишком полезной, и, кроме того, он всегда делал себе комплименты её устами, и сегодня мы знаем, что излишние похвалы больше вредят, чем помогают, что может подтвердить любой проигравший политический кандидат, когда ему приходится оплачивать свои телевизионные счета. Суть в этом, что я оставил это конкретное упоминание потому, что на этот раз я совершенно согласен с миссис Моргенштерн. Я считаю, что не показать воссоединение было нечестно. Поэтому я написал своё собственное, то, что, как мне кажется, могли бы сказать Лютик и Уэстли, но Хирам, мой редактор, посчитал, что это сделало меня таким же нечестным, как и Моргенштерна. Если вы собираетесь сократить книгу, используя слова автора, вы не можете всовывать в неё свои собственные. Такова была точка зрения Хирама, и мы снова и снова спорили по этому поводу, в течение, кажется, месяца, при личных встречах, в письмах, по телефону. Наконец нам удалось договориться вот о чем: то, что вы читаете в печатном виде – это строго Моргенштерн. Дословно. Сокращённый, да; изменённый, нет. Но мне удалось добиться, чтобы Хирам позволил Харкорту по крайней мере напечатать мою сцену – в ней всего три страницы; не велико дело – и если кто-то из вас хочет узнать, какой она получилась, напишите письмо или пошлите открытку на имя Хирама Гайдна, по адресу Харкорт Брейс Йованович, 757, Третья авеню, Нью-Йорк, и скажите, что хотели бы прочитать сцену воссоединения. Не забудьтеуказать свой обратный адрес; вы бы очень удивились, узнав, сколько людей пишут письма и просят о чём то, но не указывают обратный адрес. Харкорт согласился взять на себя почтовые расходы, поэтому вам надо будет заплатить только за письмо, открытку или что там ещё. Я был бы очень расстроен, если бы оказался единственным современным американским писателем, создающим впечатление того, что он работает с щедрым издательством (они все никуда не годны – простите, мистер Йованович), поэтому позвольте мне добавить, что причина их щедрости в оплате этих огромных расходов состоит в том, что они полагают, что никто им не напишет. Поэтому, пожалуйста, если вам хоть чуть интересно, или даже если нет, напишите им и попросите выслать сцену воссоединения. Вам не нужно её читать – этого я не прошу – но мне бы хотелось обойтись этим издательским гениям в несколько долларов, потому что, посмотрим правде в глаза, они не слишком-то сильно тратятся на рекламу моих книг. Позвольте мне повторить для вас адрес, ZIP-код и всё остальное:

Хирам Гайдн

Харкорт Брейс Йованович

757 Третья Авеню

Нью-Йорк, Нью-Йорк 10017

и просто попросите свою копию сцены воссоединения. Это заняло больше времени, чем я планировал, поэтому я повторю прерванный мною абзац Моргенштерна; так он будет лучше восприниматься. Конец связи.

(В этот момент развития истории моя жена хочет заявить, что чувствует себя жестоко обманутой из-за того, что сцена примирения возлюбленных на дне оврага осталась скрытой от неё. Мой ответ ей: (а) Каждое творение бога, от самых низших и выше, имеет право на несколько моментов истинной уединённости. (б) То, что было сказано, хоть и будучи трогательным для непосредственных участников этой сцены, выдыхается, словно зубная паста, при передаче на бумаге для последующего чтения: «голубка моя», «мой единственный», «счастье, счастье», и так далее. (в) Ничего существенного в плане разъяснений не было упомянуто, потому что стоило Лютик начать: «Расскажи мне о себе», как Уэстли быстро обрывал её словами «Позже, любимая; сейчас не время». Однако, справедливости ради, стоит отметить, что (1) он плакал; (2) её глаза не были абсолютно сухи; (3) было более одного объятия; и (4) обе стороны признали, что, без всяких оговорок, они были более чем слегка рады видеть друг друга. Кроме того, (5) меньше чем через четверть часа они уже спорили. Всё началось довольно невинно, они оба стояли на коленях лицом друг к другу, и Уэстли держал её совершенное лицо в своих ловких руках.

– Когда я оставил тебя, – прошептал он, – ты уже была прекраснее, чем я мог даже мечтать. Все те годы, что мы были не вместе, моё воображение исправляло все твои недостатки. Каждую ночь твоё лицо стояло перед моим взором. И теперь я вижу, что образ, бывший со мною во времена моего одиночества – лишь уродливая ведьма в сравнении с красотой, что я вижу пред собой теперь.

– Достаточно о моей красоте, – сказала Лютик. – Все вечно говорят о том, насколько я красива. У меня есть ум, Уэстли. Говори о нём.

– Я буду делать это целую вечность, – заверил он её. – Но сейчас у нас нет для этого времени.

Он поднялся на ноги. Падение с обрыва ослабило и сильно потрепало его, но все его кости пережили это путешествие в целости. Он помог ей встать.

– Уэстли? – сказала тогда Лютик. – Перед тем, как я бросилась вниз за тобой, пока я ещё стояла наверху, я слышала, как ты что-то говорил, но не смогла разобрать слов.

– Что бы я ни говорил, я уже забыл это.