Чтение онлайн

Но он, присвоенный, буду называть его присвоенный, избежит встречи со мной.

Зачем ему терять мое имя, мои замашки, лицо мое, наконец? Он прекрасно устроился, можно сказать, переехал в арендованную мною у Бога квартиру и торжествует.

А может быть, занят, как и я, такими же пустяками? И оба мы, догадываясь друг о друге, ненавидим свое положение.

Какая неопределенность в душе и мире — отсвет желаний, бедность мыслей, сила чувств. Как ты меняешься вместе с уходящей любовью. Она вымывает из тебя лишнее, всякие там золотинки, размывает берега, бурчит, и чувствуешь, что погрязаешь, что погружаешься все больше в неизбежное, пути назад нет. Ты — лавина любви, желто-бурая, неопрятная, полная неизвестных желаний, все смывающая на пути. Ты ничего не можешь дать любящим тебя, просто рычишь и набрасываешься. И если еще совсем недавно ты был родной и приветливый, теперь тебя не узнать. Ты хлынул вразнос, невзирая на возраст, сердце, реальные права и возможности. Ты хочешь стать миром, вот и становись, погибай вместе с миром. Что с тобой делать, что делать с тобой, куда деть, заткнуть, как от тебя укрыться? Ты все рушишь, кем дано тебе это право? Не за что зацепиться, когда любишь, да и незачем. Все решено за тебя.

Из-под попытки птиц проснуться, из-под посвистывания, мелкого и дробного, из-под случайной тишины утра пытаюсь проснуться сам, и у меня не получается. Непонятно, из чего делается пробуждение. Какой силой, какими поступками побеждает эфемерное, едва заметное, почти несуществующее, пуленепробиваемое. Как у Терентьева:

Насколько все-таки мир груб по-свински, и ничего не поделаешь, не удастся раскинуться так широко, чтобы его подменить собой, да и толку-то? Что, по-прежнему отказываешься быть жертвой, дурачок?

Все-таки это было до них, сильно, сильно до них. Могу ручаться, что одна из них не успела к тому времени достичь девятилетнего возраста.

Остается надежда, что либо они никогда этого не прочтут, либо я по какой-то причине не допишу и книга канет туда, откуда пришла, — в небытие. Слова борются со мной, доказывая свою состоятельность, я уже давно сомневаюсь в их убедительности и силе.

Всему виной ящерка, это ей захотелось от меня на свободу, на свободу, из тьмы на свет, потому что я закрыл балкон, окна, задернул шторы, выключил свет, чтобы сидеть во тьме и не слышать этот проклятый гул со стороны улицы. Адский хор, не хор, а вой, если так умеют выть люди — сколько же их должно там быть!

Звук был настолько отвратителен, фальшив, будто кто-то громадной пятой опустился на целый народ и раздался вопль. Да-да, вопль, на одном дыхании, если там еще оставалось дыхание, воплем облегчения или отчаяния он был? Одно сплошное «уф!» Так женщина выдыхает, освобождаясь от гнета плоти, и это поощряющее, благодарное «уф!» заставляет тебя быть с ней еще и еще. Так женщина собирается с силой, когда тебе ничего не удается, и, выдохнув, продолжает мотать головой, как лошадь в ожидании наездника, который поможет ей освободиться — «уф!»

Боже мой! Я включил кондиционер, и его скрежет чуть-чуть заглушил этот вопль. Невозможно в чужой стране сидеть в гостиничном номере, обхватив голову руками, слушать адский хор на чужом языке.

Вой исчез. Любовь совершалась без меня. Я представил себе огромное совокупление полуголых мулатских тел, так, на улицах маленького городка, за стенами гостиницы. Показалось, если б я решился выйти, пришлось бы идти по телам, совершающим акт любви тут же на земле.

И это с разрешения святого Валентина! Сегодня был его праздник.

Хотелось выть вместе с ними, и я завыл, то ли от счастья, то ли от горя, то ли от одиночества. Я сидел и выл про себя, тихонечко, жалобно, я выл, что одинок, что в этом городе меня никто еще не успел полюбить, что я трушу выйти и присоединиться к ним, хотя мечтал об этом целую жизнь.

Неважно, как я здесь очутился. Всю жизнь хотел и очутился. Люблю места, где меня не знают и не хотят знать. Люблю, где можно жить безответственно и Бог меня не увидит. Где никому ничего не скажет мое лицо. Где я потерян, потерян, и неизвестно, ищут ли меня и буду ли я обнаружен.

А потом что-то живое юркнуло внизу, задев ступни, и сильно напугало меня, пришлось зажечь свет. На изумрудной шторе, почти у самого края, уже наверху, болталась изумрудная ящерка. Их было много здесь, я привык, но эта пыталась разделить мое одиночество.

Она сидела как портной и, казалось, собиралась кроить ткань без мелка и ножниц только ей одной известным способом. Она оглянулась на меня с тоской в глазах, не надеясь, что я, способный все ввергнуть в темноту, выпущу ее отсюда, потому что совсем не боялась этого хора, родилась вместе с ним и готова была броситься в пучину.

Ее надо было выручать, и я приоткрыл балконную дверь, чтобы она могла закончить свое портняжье дело и удалиться.

Но с ее исчезновением еще большее беспокойство овладело мной. Хор уже не выл, он верещал, стонал, и в его стоне можно было различить смысл — физиологический, агрессивный, если можно так выразиться, зовущий меня принять участие в каком-то пожирании любви. Кто кого жрал — неважно, уже точно выделялись отдельные голоса, возникло даже подобие гармонии, некая общая приятность, чем-то напоминающая молитву, я даже услышал среди многих имен свое и почувствовал умиление, что и для меня среди этих свободных людей нашлось место.

Как же это было бесчеловечно! Мне, всегда готовому к любви, слушать призыв, исходящий как бы от нее самой!

Нужно быть сумасшедшим, чтоб не выйти. И я вышел.

Внизу у стойки консьержа крутился мой гид, колумбиец, очень обеспокоенный. Странный тип из тех, кто одинаково плотоядно смотрит и на мужчин, и на женщин, хотя, возможно, ни те ни другие ему не нужны. Просто не может обойтись без чужой жизни, будто своей у него не было. Ему были интересны люди до отвращения, лицо менялось в зависимости от силы интереса, верхняя губа приподнималась, и улыбка из доброжелательной становилась злорадной, что ли. Потом он спохватывался и сгонял с лица злорадство.

Увидев меня, он воздел руки вверх с криком:

— Вы живы! Я уже черт знает что думал, мы не могли дозвониться вам, собирались выставить дверь. У вас темно в такой день! Вы всё прозеваете. Идемте, идемте!

— Собственно, я уже иду, — сказал я смущенно. — Правда, я не понимаю, почему вы искали меня ночью в гостинице, что могло случиться? Я спал.

— А, спали? Вы спали и видели сны! Конечно. Будто я не успел в вас разобраться за это время! Сейчас я покажу вам сны, которые вы никогда не видели! Он спит у себя в комнате в День святого Валентина! Пойдемте, пойдемте!

Он оглядел меня и, хмыкнув как-то неодобрительно, схватил за руку и потащил к выходу. Крутился над парапетом веранды плод манго, вокруг трепетали колибри. Я загляделся, но он вытолкнул меня из гостиницы.

На улице никого не было, ни людей, ни голосов, никакого воя, никаких распластанных на земле тел.

— Куда вы смотрите? — засмеялся гид неприятно. — Они все в дискотеках. Туда смотрите!

Я поднял голову.

Вдоль всей улицы, уходя в перспективу, набирая силу впечатлений, в одноэтажных стеклянных ящиках, что днем притворялись магазинами, освещенных теперь изнутри негромким мерцающим светом, густо-густо были набиты люди. Свободы движений не было совсем, да и кому нужна эта свобода? Они не шевелились, им не хотелось шевелиться, как неживые, потом я разглядел, что они очень даже живые в едином комке, единой массе и стараются не дышать, чтобы не распасться, не разлучиться под едва слышную музыку. Но так как ящиков было много, людей, попавших в них, еще больше, музыка повторялась и повторялась в каждом, люди как могли подпевали ей, и все это мне казалось там наверху сплошным воем. Только теперь этот вой походил на шепот.