Чтение онлайн

Розарио обожала своего отца и терпела мать. Когда она была маленькой, коллеги отца в Национальном университете Боготы шутили, что этому ребёнку не потеряться в городе: любой полицейский сразу же поймёт, где она живёт, поскольку она была точной копией своего отца. Розарио обожала ходить с отцом на работу, а когда он возвращался домой из университета, неизменно поджидала его у двери.

— Что самое главное в этом мире? — спрашивал ее отец. Начиная с четырёхлетнего возраста Розарии всегда давала правильный ответ: аккуратность.

Ее матери эта черта была совершенно не свойственна. Повзрослев, Розарио продолжала во всем копировать отца.

Под его влиянием она полюбила математику и литературу и выросла с твёрдым убеждением, что нег профессии важнее преподавательской, а лучшее место, где можно провести жизнь, — это увитые плющом башни университета. Ее приучили ценить не столько сами знания, сколько процесс их приобретения. Подростком Розарио была застенчива и скрытна, оживляясь только в классе. Она была прилежной ученицей, исполненной решимости получать одни отличные оценки, и стоило учителю задать вопрос, как тут же тянула руку вверх.

Сесилия командовала дочерью, как и остальными детьми, и вечно над ней подтрунивала. Почему у нее нет приятелей? Почему она ходит с таким неприступным видом? младшие брат и сестра Розарио Пабло и Клаудия в конце концов взбунтовались против матери, но Розарио никогда ей не перечила.

В 1969 году Розарио окончила американскую школу Боготы, где в основном учились дети сотрудников посольства США. На церемонии вручения аттестатов Розарио произнесла свою прощальную речь на испанском, хотя официальным языком в школе являлся английский. Таким образом она хотела заявить, что гордится Колумбией и латиноамериканской культурой. "Я никогда не выйду замуж за американца, — сказала она своей лучшей подруге. — Американцы воображают, что они лучше всех". Розарио поступила в Университет Андов в Боготе, но бросила его на первом же году обучения, заболев малярией, из-за которой некоторое время находилась на волосок от смерти. Ее отец оставил преподавательскую деятельность ради карьеры политика, и она поселилась вместе с ним на острове, находившемся под контролем Колумбии, у побережья Никарагуа. Его назначили губернатором острова. К тому времени ее родители не жили вместе, хотя официально разведены не были. Благодаря заботам отца здоровье Розарио поправилось, но она пребывала в депрессии. Она чувствовала себя неудачницей. Отец отправил ее в Европу. Прожив там шесть месяцев, она поступила в Принстонский университет, но вскоре загрустила и вернулась домой. На этот раз она поселилась у матери, и они обе стали студентками Университета Андов. Ее друзья и родственники отмечали, что Розарио становится до такой степени похожей на Сесилию, что скоро их будет невозможно отличить, как двух сестёр-близнецов. В январе 1976 года мать с дочерью одновременно получили дипломы и устроились в университет штатными преподавателями. Розарио вела занятия по греческому языку и работала над докторской диссертацией.

К весне 1982 года она вдруг осознала, что провела в колледже уже 12 лет, сначала ученицей, затем педагогом, и захотела изменить свою жизнь. Как-то раз ее отец, который стал ректором университета в Толиме, взял ее с собой на ленч в честь колумбийского президента Хулио Сезара Турбэ Алайя. После приёма Турбэ предложил Розарии вернуться в Боготу на президентском самолёте, и, беседуя с ним, она упомянула, что подумывает о переезде в Мехико. Правда, Розарио умолчала о том, что влюблена в женатого пилота, которого туда перевели. Через несколько недель президент Турбэ пригласил ее на ленч в свой дворец и предложил работу атташе по культуре. Так она попала в Мехико-Сити.

Диана Уортен знала, что Розарио относится к общественно-политической элите Колумбии. Однако денег ей явно не хватало, что Уортен показалось странным. "в Латинской Америке богатые женщины не работают, — рассказывала Уортен потом. — У латиноамериканок это вообще не принято, а Розарио, насколько мне было известно, часами просиживала на службе, что говорило мне о том, что ее семья небогата". "

Позже сама Розарио внесла ясность в эту ситуацию: "моя мать называет нас "обнищавшими аристократами". Я выросла среди богачей, но у нас самих богатства никогда не было". Она прибавила, что, будучи политиком, ее отец мог бы заработать миллионы долларов на взятках, но никогда их не брал. Она училась в лучших школах, но только потому, что ее награждали стипендиями, покрывавшими плату за обучение. Путешествуя по Европе, она останавливалась у родственников и для экономии ездила только на автобусах.

— К вашему сведению, когда я познакомилась с Розарио в Мехико-Сити, она была очень милая, чуткая и скромная, — заявила Уортен позже. — Розарио никогда не хвасталась своей образованностью или семейными связями и совсем не страдала снобизмом. Я бы даже сказала, что она изо всех сил старалась не смотреть на людей свысока.

Во время экскурсии в мексиканский городок Козумел, устроенной АМКОСАД, Розарио и Уортен жили в одном гостиничном номере. Рик позвонил ей в гостиницу, от чего Розарио была на седьмом небе. Она опасалась, что, вернувшись в Штаты, он снова исчезнет. Рик пригласил ее на День Благодарения в Вашингтон, где жил у своей замужней сестры Нэнси. Розарио согласилась. На День Благодарения к Нэнси приехали также младшая сестра Алисон и мать. Все семейство пришло в восторг от Розарио. Розарио предположила, что Рик уже сообщил жене, что любит другую, но он этого не сделал. Более того, Рик не сказал Нэн ни слова о Розарио. По возвращении из Мехико-Сити Рик неделю прожил с Нэн в их нью-йоркской квартире, но у него не хватило мужества заговорить с ней о разводе. Он приберёг это для письма, которое отправил сразу же после того, как поселился в подвале дома сестры Нэнси. В письме он обвинял себя во всех семейных проблемах. По его словам, их брак был "каким-то пустым и неискренним". Через неделю Рик встретился с женой лицом к лицу. Нэн была потрясена и изумлена тем, что я хочу развода, — говорил он позже.

— Она не понимала, почему. Это меня удивило, ведь я считал, что она так же несчастлива в браке, как и я. Я стал настаивать, и она вроде бы дала согласие. У меня было чувство, что ей не хотелось на меня давить.

Во время празднования Дня Благодарения Розарио поинтересовалась у Рика, подал ли он на развод. Он пробормотал, что все ещё решает эту проблему, и она вернулась в Мехико в уверенности, что скоро он избавится от Нэн и будет готов повторно вступить в брак. Сесилия решила провести рождественские каникулы у Розарио в Мехико-Сити.

По случайности из Боготы она летела вместе с Дэйвидом Сэмсоном. Во время полёта они болтали, и, когда самолёт приземлился, он пожелал ей счастливого Рождества. На следующее утро расстроенная Розарио позвонила ему в американское посольство. В то утро в Боготе служанка родителей обнаружила ее отца мёртвым в своей постели. Смерть была вызвана естественными причинами. Розарио и Сесилия были в истерике.

— Позвони Рику, — посоветовал Сэмсон.

Она так и сделала.

В тот же день Розарио и Сесилия вылетели домой, чтобы распорядиться насчёт похорон. Через неделю Розарио вернулась в Мехико-Сити. Теперь, когда не стало отца, семья лишилась опоры. В аэропорту ее встречал Рик.

— Собирай вещи, — произнёс он. — Я хочу, чтобы ты жила со мной.

Розарио упала в его объятия.

— Обещай, что будешь обо мне заботиться, — сказала она. — мне нужно, чтобы кто-нибудь обо мне заботился.

Он прижал ее к себе и ответил, как ребёнку:

— Обещаю. Не бойся, я всегда буду о тебе заботиться.

Говорит Рик Эймс

Нэн, моя первая жена, редко выпивала больше бокала вина за обедом, а дома мы вообще не пили. Я ходил на вечеринки и иногда там изрядно набирался. В Нью-Йорке и во время заграничных командировок я стал пить намного больше. Я пил не из-за одиночества и не от скуки; меня привлекало то, что, выпив, я мог взять тайм-аут, расслабиться и забыться на день или на вечер. Я всегда заранее планировал выпивку в те дни, когда мне не надо было идти на работу и я был уверен, что меня туда не вызовут. Как правило, я просто сидел в гостиничном номере с книжкой и пил, пока не засну. За вечер я выпивал почти пол-литра водки или коньяка. Не думаю, что в Управлении знали о моих запоях во время поездок.

В Нью-Йорке дела поит хуже. Я стал выпивать в разных барах, о чём Нэн не подозревала. Напивался я редко — где-то раз или два в месяц — и только тогда, когда знал, что ее не будет дома. У меня не было зависимости от алкоголя, но, повторяю, он, как мне казалось, удовлетворял мою потребность в тайм-ауте от всего, что меня окружало: от работы, да и от Нэн тоже. Это было началом нашего отчуждения.

К тому времени, как я уехал в Мексику, привычка к пьянству уже прочно во мне укоренилась, а Мехико-Сити предоставил мне для этого большие возможности, так как там у меня не было ни жены, ни дома, куда бы я спешил по вечерам. Зато была масса свободного времени, большую часть которого я тратил на кутежи. В Мехико-Сити мои сослуживцы пили гораздо больше, чем в Нью-Йорке. Там чаще устраивались вечеринки и спиртное стоило дёшево. Во время обеденных перерывов я расслаблялся в обществе коллег, а по вечерам в одиночестве напивался в своей квартире, что случалось не реже раза или двух в неделю. Естественно, к тому времени люди начали обращать на это внимание, и у меня появилась репутация любителя крепко заложить за воротник на официальных приёмах, но практически никто не делал мне замечаний. Вы должны понять, что пьянство уже в течение многих лет является признанной частью культуры ЦРУ. Джеймс Энглтон славился тем, что ежедневно надирался во время перерыва на обед. В этом все ещё сохранялся элемент мужского достоинства гордости офицера, который мог опрокинуть стаканчик с другими мужчинами.

Розарио была привычна к употреблению спиртного на общественных мероприятиях, и это доставляло ей удовольствие. Думаю, что сначала мои склонности не внушали ей опасений. В сущности, я использовал ее готовность выпить со мной как разрешение на беспрепятственное и безоглядное пьянство. Останавливался я только тогда, когда чувствовал, что вот-вот упаду. Я накачивал и Розарио, но довести ее до состояния полного опьянения мне удалось только три раза. К 1984 году она стала ограничивать себя в алкоголе, не позволяя ничего, кроме бокала вина за обедом или на вечеринке. Она говорила, что боится поправится, но я думаю, что таким образом она пыталась заставить меня завязать. Я делал попытки бросить, и даже несколько раз обещал ей не пить дома, но не сдерживал своих обещаний, украдкой принося бутылку и пряча ее или выдумывая какие-нибудь причины. Поскольку Розарио не нравилось, что я пью дома, я стал в одиночестве выпивать во время ленча по крайней мере раз в неделю, а иногда и два раза, заказывая по четыре-пять двойных порций водки. У меня не было другого выбора, так как по вечерам Розарио не спускала с меня глаз. Это создавало проблемы, потому что мне приходилось скрывать своё пьянство не только от коллег по работе, но и от Розарио.