Чтение онлайн

Сколько раз симптомы списывали на гормоны, тяжелые месячные или стресс – просто не счесть. Годами заставляли верить, что я абсолютно здорова, и посмотрите – мне пришлось провести больше года в Берлине, проходя тяжелое лечение.

Поначалу я была в бешенстве. Была зла и уязвлена тем, что человек, которому платишь деньги за помощь, просто не верит тебе и утверждает, что «все само пройдет», в то время как с каждым днем становилось только хуже.

В мире есть хорошие врачи. Фантастические специалисты, которые относятся к пациентам с добротой и состраданием. Однако это не отменяет существования тех чудовищных коновалов, которые позорят всю медицинскую систему. Ужасы, которые я не просто слышала, а испытала на собственной шкуре – это настоящий кошмар.

Мне поставили правильный диагноз только в семнадцать лет. До этого были годы бесконечных госпитализаций, вызовов скорой и визитов к врачам. Это перевернуло мой мир с ног на голову и просто уничтожило родителей.

Я каждый день видела в их глазах беспросветное отчаяние. И только один экстренный визит все изменил. До этого очередной врач с абсолютно равнодушным лицом заявил маме, что я едва могу пошевелиться и открыть глаза только потому, что у меня,очевидно , эндометриоз. При том, что даже не было месячных, и я находилась в той фазе цикла, когда обострения просто не могло случиться.

И у мамы сорвало крышу.

Вся позитивность и жизнелюбие вылетели в окно – думаю, два часа прерывистого сна тоже сыграли не последнюю роль – и она начала кричать. Мама Медведица Карсон, которая мухи не обидит и повышает голос только для того, чтобы за кого-то поболеть –закричала .

Вспышка, порожденная пятью годами боли, отчаяния, равнодушия, газлайтинга и вопросов без ответов, наконец-то дала шанс на спасение.

Один из врачей, приехавших в город по обмену, увидел мою мать на грани срыва. Увидел, как она умоляет доктора просто сделать свою работу и найтинастоящую причину боли. И вмешался.

Доктор Монтари стала моим спасением.

Ей понадобился ровно час. Час на то, чтобы внимательно изучить карту, задать несколько вопросов и сказать, что, по ее мнению, у меня волчанка.

Один час.

Но знать диагноз – это одно. Жить с ним – совершенно другая история. Это стало началом новой изнурительной битвы для меня и семьи. Годы поисков хоть чего-то, что помогло бы контролировать симптомы. Годы пустых надежд, горьких разочарований, бесполезных таблеток и процедур, которые приносили больше вреда, чем пользы. Бесконечные поездки по клиникам всей страны, откуда мы каждый раз уезжали в слезах.

Такой была моя жизнь. Я научилась лавировать между врачами и поняла: чтобы получить необходимую помощь, нужно найти идеальный баланс между покорностью и стальной хваткой.

И с нынешним мудаком придется сделать это снова.

Кто в здравом уме будет рекомендовать пациентке на тяжелых препаратах стандартные противозачаточные, у которых список побочек толщиной с Библию?

Это банальная халатность.

Я не должна выполнять его работу. Если бы ничего в этом не смыслила и слепо доверяла врачам – мне пришел бы конец.

Чувствуя, как по венам растекается жгучая ярость, я делаю глубокий вдох и натягиваю на лицо улыбку, хотя больше всего на свете хочется его задушить. Киран бы гордился тем, как виртуозно я матерю его в своей голове. Хотя что-то подсказывает: будь Киран здесь, он бы не ограничился мысленными ругательствами.

— Было бы замечательно. А вы уверены, что препарат безопасен для меня, если не считать того стандартного, бесконечного списка побочных эффектов?

— Побочные эффекты есть у любых лекарств, но да, мисс Карсон, он абсолютно подходит, — отвечает доктор таким тоном, будто я утомила его до полусмерти. Насвистывая себе под нос, он снова утыкается в монитор. — Так чем вы болеете? Иисусе, ну и список.

Я сжимаю зубы с такой силой, что боюсь, они сейчас искрошатся.

— Волчанкой.

— А-а-а. Никогда раньше не вел пациентов с волчанкой. Как по мне, диагноз слишком размытый, чтобы ставить его наверняка. Болезнь то появляется, то исчезает – скорее всего, у вас просто слабый иммунитет, вот и цепляете всякие инфекции.

Он что, только что...

Я резко выхватываю протянутый рецепт и прячу руки, чтобы не нанести ему тяжкие телесные повреждения.

— Спасибо за ценное мнение, но диагноз мне поставили еще в семнадцать лет...

— Большая часть медицинского сообщества вообще не верит в существование этой болезни.

— Да, я в курсе.

И он, очевидно, из их числа.

Доктор снова смотрит на меня поверх очков.

— Желаю всего наилучшего, мисс Карсон. Искренне надеюсь, что вы все-таки найдете способ укрепить слабый иммунитет и перестанете цеплять вирусы.

?

Пальцы вцепились в руль до побеления костяшек.

Я кричу.

Кричу так истошно и отчаянно, что срываю голос. Кричу до тех пор, пока гнев не уступает место тому, что он отчаянно пытался скрыть – невыносимой боли.

Рыдания сотрясают тело с такой силой, что приходится съехать на обочину и заглушить мотор.

Меня каждый раз поражает, когда такое происходит.

Настоящий, дипломированный врач только что обесценил и перечеркнул диагноз, с которым я живу почти десять лет. Болезнь, которая – вопреки его невежественным убеждениям – абсолютно реальна. Настолько реальна, что пришлось целый год участвовать в клинических испытаниях нового препарата, который, слава богу, наконец-то остановил обострения.

Но нет, узколобый терапевт, который наверняка получил диплом лет сорок назад, просто не желает узнавать ничего нового. Нет ничего хуже врача, который с возрастом теряет способность учиться.

И все же дурацкие слезы не перестают течь. Обычно в такие моменты я звоню Белле, но Элли и Карлтон снова приехали в город на пару дней, и Белле и без того тяжело – она острее обычного переживает потерю матери.

Поэтому набираю номер единственного человека, на которого могу положиться всегда и везде.

— Привет, милая, ну как все прошло? — ласково отвечает мама после первого же гудка.

Она всегда берет трубку мгновенно. С тех пор как заболела, мама сделала это своей миссией – никогда больше не пропускать звонки. Однажды школьная медсестра не смогла до нее дозвониться. Я пролежала в медкабинете больше трех часов, и в итоге пришлось госпитализировать с сильным обезвоживанием.

Мама так и не смогла простить себе ту оплошность.

Судорожно выдохнув, я откидываю голову на подголовник.