Чтение онлайн

Эмми утыкается личиком мне в грудь, кулачок судорожно сжимает футболку, которая быстро намокает от слез.

— Нет, золотце, — горячо и твердо говорю я. — Это она была плохой, а не ты, — ручка сжимается еще крепче, а сама она мотает головой.

— Она говорила, что я слишком громкая, — выдавливает Эмми сквозь слезы. Плечи сотрясаются так сильно, что кажется невыносимым для такой крохи. Глубина ее боли и количество ран пугает до смерти – я боюсь, что никогда не смогу это исправить.

Слишком громкая.

Так вот почему она молчит?Потому что внушили, что она слишком громкая?Потому что постоянно приказывали замолчать?

Это открытие уничтожает те жалкие остатки сердца, которые еще держались.

Я резко втягиваю воздух, но, как бы ни старался, сдержать собственные слезы больше не могу.

Убаюкивая ее, я мягко глажу по волосам, позволяя выплакаться в моих объятиях. И всей душой ненавижу себя за то, что не смог защитить Эмми от этого чудовища.

— Ты самая милая, самая заботливая и добрая девочка из всех, кого я знаю, — всем своим существом я молюсь, чтобы Эмми услышала, чтобы мои слова вытеснили ту мерзость, которую вдалбливала ей мать. — Ты не плохая. Совсем наоборот, Эмми. У тебя чистое сердце. Ты никогда не бываешь слишком громкой. Более того, кажется, ты даже слишком тихая, малышка. Знаешь, я каждый божий день надеюсь, что ты заговоришь. Каждый день, Эмми. Это мое самое заветное желание – чтобы твой голос наполнил дом.

— Правда?

— Клянусь, Эмми. Все, чего я хочу – это слышать твой голос.

Она шмыгает, и рыдания стихают ровно настолько, чтобы Эмми смогла признаться.

— Я бы хотела, чтобы Лайла стала моей мамой. Лайла добрая.

Удар ножом в грудь и то ранил бы меньше.

— А что еще делала твоя мама, Эмми?

Малышка зарывается лицом еще глубже мне в грудь.

— Запирала в шкафу с моим динозавром, — из ее груди вырывается судорожный всхлип, и я прижимаю дочь к себе еще крепче. — Я не люблю темноту. А мама говорила заткнуться.

В голове вспышками проносятся образы из собственного детства: мать заталкивает меня в сундук у изножья кровати и оставляет там на долгие часы. Она проделала в крышке маленькие дырочки, чтобы я мог дышать, пока сама накачивалась наркотиками в соседней комнате. Я до мельчайших деталей понимаю, какой первобытный ужас испытывала Эмми... И теперь осознаю, почему в первые дни ее глаза полнились диким страхом, стоило потянуться к выключателю. От этого осознания грудь сжимает физической болью.

— Это очень плохой поступок для мамы, Эмми. Она была очень плохой, — я успокаивающе поглаживаю ее по спинке и шепчу: — Я больше никому и никогда не позволю тебя обидеть, обещаю, — я целую ее в макушку. — Я люблю тебя, моя сладкая девочка.

?

По лбу стекают капли пота. Крошечный фонарик, который прячу в кармане на случай, если она снова меня сюда засунет, давно сел. И теперь я совсем один. Почему все меня бросают?

На этот раз она не открывает.

Слишком долго не открывает.

Я уже давно не слышал, как мама плачет.

В квартире настолько тихо, так невыносимо тихо, что становится страшно: а вдруг она про меня забыла?

Я пытался считать овец–мальчик на площадке говорил, что он так делает, когда не может уснуть. Но здесь так жарко и душно, что тяжело дышать.

В животе урчит настолько громко, что в сундуке звучит как рык динозавра. Мама постоянно забывает покормить меня ужином.

Зато тот дядя, которого она называет другом, приносит кучу коробок с хлопьями. Я обожаю хлопья. У нас они всегда есть в шкафчике, и это единственная вкусная еда, которую я могу приготовить сам. В прошлый раз, когда попытался поджарить тост, мама ударила меня по лицу так сильно, что на коже появились маленькие пятнышки.

С хлопьями я никогда не остаюсь голодным. Хлопья меня никогда не подводят.

На глаза наворачиваются слезы.

Вот только хлопья не могут вытащить меня отсюда.

Хочется начать колотить ногами и кричать, но в последний раз, когда так сделал, мама достала ремень. От одной мысли об этом желудок скручивается в узел.

После маминого ремня я потом много-много дней не мог сидеть на попе.

Я ненавижу ремень.

Защелка на сундуке щелкает.

Я невольно втягиваю воздух. В этот раз даже не слышал стука маминых каблуков.

Губы сами собой растягиваются в улыбке, когда свежий воздух щекочет кожу, и я снова могу дышать...

Улыбка меркнет.

Сундук открывает не мама. Это мужчина.

Кто-то из новых маминых друзей?Мне не нравится его улыбка. Она жуткая, а глаза эчерные-черные. У мамы тоже глаза становятся черными, когда она меня бьет.

Я даже не замечаю, как начинаю мотать головой.

Это плохой дядя. Очень, очень, очень плохой дядя.

Он протягивает руки и хватает меня.

— Иди сюда, мальчик,— напевно тянет он.

Забыв про страх перед ремнем, я начинаю кричать.

— Нет!—он рывком вытаскивает меня из сундука. Я брыкаюсь, извиваюсь и дико озираюсь по сторонам.— Мама! Мамочка! Нет, пожалуйста, нет!

Это плохой дядя. Я не хочу, чтобы он был рядом.

В комнату вбегает мама. Каштановые волосы растрепаны, а в глазах стоит безумный блеск, который появляется, когда она исчезает на несколько дней и я остаюсь один смотреть телевизор.

Она начинает ворковать.

— Все хорошо, малыш, это мамин друг. Ты должен быть хорошим мальчиком для маминого друга и делать все, что он скажет. Будет весело, обещаю.

Сердце колотится настолько бешено, что перед глазами пляшут черные точки. Мужчина уносит меня в гостиную и бросает на диван; зрение начинает мутнеть.

— Нет, нет, нет!

— Будь хорошим мальчиком для своей мамочки, — выплевывает он.

?

— Киран?

Голос Лайлы заставляет резко поднять голову. Воспоминание рассыпается в прах.

Я стою в коридоре. Как долго я здесь нахожусь?

— Ты в порядке? — робко спрашивает она, медленно приближаясь. Двигается осторожно, словно я загнанный в угол зверь.

Я торопливо киваю, но тут же мотаю головой.

Тело ощущается каким-то чужим, неправильным. Я чувствую, будто парю в невесомости, потеряв связь с реальностью. Признание Эмми вытащило на свет собственные кошмары. Руки мелко дрожат, мысли путаются в густом тумане, и я настолько не в себе, что готов поклясться – нахожусь даже вне собственного тела.

— Киран, мне уйти?

Я слышу вопрос Лайлы. Находись сейчас в трезвом уме, я бы заметил мелкие сигналы, выдающие ее нервозность и растерянность. Но сейчас почему-то просто не могу на них отреагировать.

Прошло много лет с тех пор, как я в последний раз вспоминал одного конкретного маминого «друга». Того самого, с которым она расплачивалась за дозу – и иногда платой становился я. Воспоминания... были заперты слишком глубоко и слишком долго.

— Я-я не уверен, — я провожу ладонью по лицу и тяжело вздыхаю. — Наверное.