Чтение онлайн

Я обиженно замолчала.

Как обычно, он довел меня до квартиры, взял поводок и повел гулять Рея. Пес, почуяв неладное, не выписывал свои обычные круги вокруг хозяина, а спокойно дал надеть на себя ошейник, внимательно заглядывая Сергею в глаза. Хлопнула дверь.

В этот раз они отсутствовали дольше обычного, и я уже начала волноваться, но, выглянув в окно, увидела ссутулившуюся фигуру Сергея возле подъезда. Снег вихрился вокруг него, оседал на плечи, но тот, казалось, ничего не замечал, застыв, словно мрачное изваяние.

Когда, наконец, щелкнул замок и Сергей, все также молча, вытер псу лапы и, ни слова не говоря, двинулся к двери, я не выдержала и схватила его за рукав.

– Я никуда тебя не пущу, пока ты не расскажешь, что с тобой происходит!

Он аккуратно высвободил руку и криво усмехнулся.

– Что, опять драться будешь?

– Буду, если придется. – Для пущей убедительности я встала между ним и дверью, отрезав путь к отступлению. – Ты посмотри на себя – краше в гроб кладут! Так, снимай ботинки и иди на кухню, я сейчас чай заварю.

– Ян, зачем тебе это? – поморщился он.

– Считай, это инстинктом самосохранения. Не хочу умереть от чувства вины. Все-таки, ты с моим бывшим сцепился, так что можешь считать, что я жутко комплексую по этому поводу.

Он передернул плечами, однако покорно снял ботинки и прошел на кухню. На лице было написано полное безразличие к происходящему. Кожа посерела, заострились скулы. Черт, да что же с ним такое?! Как его расшевелить?

Я быстро заварила чай, прикинула, не последовать ли рецепту Стаса и не плеснуть ли в кружку коньяку, но, вспомнив получившийся вкус, содрогнулась и отказалась от этой мысли.

Все время, пока я возилась с чайником и заваркой, Сергей стоял у окна. Там по-прежнему бушевала метель, горстями швыряя снег в стекла. Белая пелена плотным саваном укутала стоявшие рядом дома. Лишь фонари мутными пятнами проступали сквозь снежную круговерть, намечая контур дороги.

Налив дымящийся чай в кружку, я тронула Сергея за плечо:

– Бери.

Он молча принял ее, отхлебнул, поморщился и попросил:

– Разбавь, пожалуйста, холодной водой, я не люблю кипяток.

Радуясь, хоть какому-то проявлению живых чувств, я щедро плеснула холодной воды и вернула кружку обратно. Сергей попробовал и, на этот раз, удовлетворенно кивнул:

– Спасибо.

– Рассказывай.

– Что тебе рассказывать?

– Что с тобой происходит. Ты на себя не похож с тех пор, как мы ушли оттуда.

– Ян, честно…зачем тебе это? У каждого из нас свои тараканы. У тебя свои, у меня, как видишь, свои. На кой они тебе-то сдались? В жизни проблем мало?

– Угу, – я непроизвольно потрогала разбитую губу. – В моей жизни тишь, да гладь, да Божья благодать. Вот сижу и гадаю, как бы ее разнообразить?

– Болит? – сочувственно поинтересовался тот.

– Терпимо. Не переводи стрелки. Я серьезно, Сереж. Что с тобой происходит? Я не отвяжусь, так что лучше рассказывай.

Он снова отвернулся к окну, и я заметила, что его трясет.

– Твой бывший ведь был прав, – после паузы тихо произнес он, – я действительно псих контуженный и, судя по тому, что сегодня случилось, таким как я и вправду нельзя появляться на людях.

– Не неси ерунду! – возмутилась я. – Вадим кого хочешь доведет до ручки. У меня рядом с ним всегда какие-то кровожадные инстинкты просыпаются, хочется, как говорил Толстой, взять дубину и начать гвоздить ему по темечку.

– Он был прав, Яна. – Спокойно и буднично повторил Сергей. – Я думал, что сумею забыть, сумею с этим справиться, но проходит время, и я снова срываюсь и пытаюсь понять, не лучше бы было, если бы тогда, шесть лет назад, я не вернулся домой. Это сильнее меня… я живу обычной жизнью и начинаю забывать, что где-то там гибнут по-прежнему наши ребята, стреляют, взрывают дома… мне даже перестают сниться кошмары по ночам, и каждый раз я надеюсь, что вот в этот-то раз все ушло насовсем, что я снова стал нормальным. А потом, слышу какие-нибудь новости «оттуда» или встречаю такого, как твой Вадим, и все возвращается. Свист пуль, грохот взрывов, крики людей…Мне кажется, я снова в Чечне и каждый мой шаг – это борьба за жизнь: за свою и за жизни тех, кто зависит от меня. И рядом снова умирают друзья, и вечное напряжение не отпускает даже во сне, потому что расслабиться – значит умереть. Я не знаю, как тебе это объяснить, я не силен в словах, но то, что я там пережил, вывернуло меня наизнанку, сделало другим человеком. Это как будто побывать в аду и вернуться обратно. Ты никогда не забудешь ад и никогда не станешь прежним. И я не смогу рассказать тебе это так, чтобы ты поняла.

Я посмотрела ему в глаза.

– Тогда покажи мне.

– Показать?

– Да.

– Зачем?

– Потому что я хочу понять…

Я протянула ему руку, одновременно концентрируясь. Несколько секунд Сергей смотрел на нее, не двигаясь, а затем, решившись, протянул свою. Наши ладони соприкоснулись, я почувствовала тепло его руки и закрыла глаза...

…........Мелкий, противный дождь льет уже третий день. Дороги развезло, грязь чавкает под ногами как трясина. В ней увязают и техника, и люди. Мы не спим вторые сутки. По оперативным данным через это ущелье должен пройти большой отряд духов и наша задача их не пропустить. Это мой первый бой, я боюсь до дрожи в коленках и тихо молюсь про себя: «только не увечье, не хочу жить инвалидом, лучше сразу умереть, только не увечье!».

Рядом, аккуратно пристроив автомат между камнями, лежит парнишка из Донецка. Его перевели в нашу часть всего неделю назад, и он еще не успел освоиться и завести друзей, хотя бодрится и изображает бывалого воина. Ему всего восемнадцать, я старше его на четыре года, но чувствую себя также паршиво, как и он. Внезапно, мы слышим звук осыпающихся камней и из-за скалы начинают выходить люди. Камуфляж, бороды, гортанная речь – это те, кого мы ждали. Командир, передает по цепи – замереть и не двигаться! Ждать, пока в ущелье войдет вся группа. Я лежу и смотрю, как из-за поворота появляется один человек за другим. Их не меньше пятидесяти, а нас всего двадцать два, но у нас преимущество: сверху мы их видим, а они нас – нет. Вот их отряд, кажется, целиком втягивается в ущелье. Мы ждем еще несколько секунд, но из-за поворота больше никто не показывается. Звучит сигнал «к бою!», и начинается мой самый первый круг ада. Я до сих пор мало что помню, в основном звуки – сухое и хлесткое щелканье выстрелов, буханье РПГ-шек, крики…да, крики я помню особенно отчетливо. Раньше я никогда не слышал, чтобы люди так кричали. Человеческого в этих звуках мало, кажется, что кричит стадо обезумевших животных. Тоненько визжит лежащий рядом паренек из Донецка. С перекошенным лицом он жмет на курок своего автомата, поливая очередью и людей, и скалы. Я смотрю на него и, внезапно, он замолкает и поворачивается ко мне. Посередине его лба – аккуратная дырочка, из которой начинает бежать темная струйка крови. Он удивленно и неверяще смотрит на меня, а потом падает и остается лежать, неловко подвернув под себя руку, глядя вверх пустыми глазами. Я не могу оторвать от него взгляд, в моей голове не укладывается, как такое может быть – секунду назад это был живой человек, а сейчас просто «нечто», вернее «ничто», лежащее на земле. Паника поднимается к горлу, разбухает, стремясь вырваться наружу. Я загоняю ее назад, как опасного зверя, но мне необходимо дать выход эмоциям, иначе я просто сойду с ума, и я поднимаюсь во весь рост и начинаю, крича, жать на курок, как и мой неудачливый сосед, поливая свинцом все вокруг…

…Ночь. Осень. Изо рта при дыхании идет пар. Он поднимается вверх, туда, где небо усыпано чужими созвездиями, и растворяется в звенящем от тишины воздухе. Я уже не тот новобранец, впервые увидевший смерть, у меня за спиной десяток боевых операций, и я считаю себя опытным, бывалым солдатом. В минуты покоя, подобные этой, мне уже не кажется, как раньше, что война где-то там, далеко. Несмотря на тишину, все чувства обострены, я знаю, что расслабиться можно будет на гражданке, если, конечно, я до нее доживу. Здесь же забыть о том, что ты на войне, означает верную смерть. Я уже видел, как тех, кто забывал, отправляли домой, лаконично указывая в сопроводиловке: «груз 200». После возвращения в Москву мне понадобится два года на то, чтобы перестать бояться тишины. Я до сих пор ее не люблю… …Зима. Под ногами черный от копоти снег. От грохота взрывов закладывает уши. Мы попали в засаду в маленьком чеченском ауле, казавшимся издалека пустым и безлюдным. Стреляют, кажется, со всех сторон. Убито уже около трети наших ребят, и если в ближайшее время не подойдет подкрепление, которое так отчаянно выкрикивает в рацию Леха, мы ляжем рядом с ними.

Я прячусь за горящей БМП-шкой, высовываясь только затем, чтобы дать короткую очередь из быстро пустеющего рожка. В нескольких метрах с развороченным животом лежит сержант Таманин, смешивший нас анекдотами все утро. Теперь его кишки торчат наружу, как на сюрреалистической картине художника-психопата.

По-змеиному извиваясь, ко мне подползает Славка.

– Патроны есть? – выдыхает он запекшимися губами.

Я качаю головой.

– Последний рожок.

– А гранаты?

– На, возьми, это все, что осталось.