Чтение онлайн

Наш визитер глотнул чая, резко дернув головой. С сожалением взглянул на пакет, который я предусмотрительно пододвинула к себе, и сказал:

– Меня зовут Егор. Егор Плясов. – Он задумчиво повертел в руках чайную ложечку и поднял ставшие задумчивыми глаза. – Знаете, как причудливо избирательна память… многие важные события со временем забываются, а помнится всякая ерунда. Я помню себя в три с половиной года. Я сижу на полу и собираю пирамидку – помните, были раньше такие игрушки? Даже не знаю, есть ли они сейчас… Я сижу на полу, а рядом стоит мама и разговаривает по телефону. Она так смешно накручивает на палец колечки от шнура – оденет несколько, потом снимет, потом снова накрутит. Я краем уха слышу ее и понимаю, что речь идет обо мне. И еще мне кажется, будто мама сердится, и я не могу понять за что, ведь я хорошо себя вел. Мама все говорит и говорит. Слова какие-то непонятные, хотя, ощущение такое, что некоторые из них я уже слышал раньше. Помню, что мне очень хочется томатного сока, который мы купили на прогулке, и я начинаю теребить маму, чтобы она поскорее повесила трубку и дала мне попить. Наконец, она прощается, я радостно бегу на кухню, хватаю налитый ею стакан и, болтая ногами, спрашиваю про слова, которые отпечатались в моей памяти: «Мама, а что такое хорея Гентингтона?». Я очень горд, что мне удалось их правильно выговорить, но с маминым лицом начинает твориться что-то странно. Она кусает губы и мне кажется, что она сдерживается, чтобы не засмеяться, но вдруг по ее щекам начинают бежать слезы, и я пугаюсь, что расстроил ее. А она прижимает меня к себе и говорит, что расскажет об этом позже…

Егор тяжело вздохнул. Было заметно, что ему нелегко говорить, но, немного помолчав, он продолжил...

Маленькому Егору Плясову было всего четыре года, когда он узнал значение непонятных слов. Ему тогда показалось забавным, что значение слова «хорея» переводится на русский язык почти как его фамилия – «пляска». Со временем, он стал видеть в этом еще одно доказательство того, что Господь Бог не лишен своеобразного чувства юмора. Правда, оценить его могут лишь те, кому не довелось испытать его на собственной шкуре.

Родители Егора поженились, когда им было по двадцать шесть лет. Егор родился через три года. А еще через год его отец умер от малоизученной в ту пору неврологической болезни под названием «Хорея Гентингтона». Болезнь, обычно тянущаяся годами, развивалась стремительно. Врачи говорили, что если бы даже они смогли поставить диагноз раньше, это ничего бы не изменило – лекарства от Гентингтона не существует и поныне. Всего за полгода большой, сильный человек превратился в не контролирующую собственное тело развалину, не способную даже самостоятельно держать ложку в руке.

Однажды, Егор подслушал, как мама говорила своей подруге: «Если бы я знала, что это за болезнь, я бы сделала аборт». Почему – он понял позже. Болезнь Гентингтона – наследственное заболевание. Вероятность того, что она разовьется у детей человека, который ей болен, составляет пятьдесят процентов. А если болен отец ребенка, то по каким-то непонятным причинам, вероятность эта еще выше. Егор не стал счастливым исключением. В три с половиной года, проведя необходимую диагностику, врачи определили в его организме наличие аномального гена, а это означало, что рано или поздно, болезнь разовьется и у него.

Знать такое – все равно, что жить с гранатой в кармане. Когда-нибудь она все равно взорвется, это просто вопрос времени. Можно только надеяться, что взрыв произойдет как можно позднее, но и тут вся надежда исключительно на везение. А с везением у Егора всегда было туго.

Первые признаки надвигающейся болезни стали появляться, как и у отца, ближе к тридцати годам. Может, кто другой и списал бы неусидчивость и неожиданно возникшую суетливость движений на усталость и стресс, но Егор, к тому времени перелопативший горы литературы на интересующую его тему, не был способен выдавать желаемое за действительность. Это было началом конца. В лучшем случае, болезнь пойдет по стандартному пути и у него в запасе есть еще лет десять-пятнадцать, половину из которых он будет неспособен самостоятельно застегнуть ширинку на штанах. В худшем, он пойдет по стопам отца и тогда год – это максимум, что ему осталось.

Все, что могли сделать доктора, это прописать поддерживающую терапию и посоветовать почаще ставить свечки в церкви. Последнее больше всего убедило Егора, что, начиная с этого дня, он живет взаймы. Но прошел год, два, четыре, а кардинальных ухудшений в своем состоянии Егор не замечал. Для него это оказалось страшнее всего – он был морально готов умереть, но жить в камере смертника, каждый день, ожидая исполнения приговора, было выше его сил.

К тридцати пяти годам он так и не обзавелся семьей, не считая себя вправе перекладывать ответственность за тяжело больного человека на хрупкие женские плечи. Единственным близким ему человеком все эти годы оставалась сестра Маша, родившаяся, когда Егору было семь лет. С того момента, как он впервые взял ее на руки, вдохнул странный, щемящий запах маленького тельца, а она доверчиво обхватила ручонкой его палец, в сердце Егора поселилась нежность и любовь к сестренке. Часами он мог сидеть у ее кроватки и смотреть, как дрожат на пухлых детских щечках длинные ресницы. Безропотно гулял с коляской, менял подгузники, читал на ночь сказки. Тем более что мама, повторно выйдя замуж, казалось, совсем забыла про детей, целиком и полностью растворившись в карьере нового мужа: по злой иронии судьбы, он работал в ЮНИСЕФ, часто выезжал в командировки, и сумел заразить своим энтузиазмом новую жену. Забыв о своих детях, они неслись спасать чужих.

Брат и сестра рано стали самостоятельными, вынужденные готовить, убирать, гладить, пока родители на очередном семинаре ратовали за улучшение жизни детей в Нигерии. Егор как мог заботился о младшей сестре, и лучшей наградой ему было обожание, светившееся в огромных, не по-детски серьезных глазах, каждый раз, когда девочка смотрела на брата. Однако вскоре жизнь преподнесла Егору очередной неприятный сюрприз. Через год, после того, как ему исполнилось восемнадцать, родители эмигрировали в Америку. Отчиму предложили возглавить одно из отделений организации, и времени на раздумья они не тратили. Егор уже был совершеннолетним, и ехать отказался, а одиннадцатилетнюю Машу никто даже не спрашивал.

Впервые брат и сестра оказались друг от друга на расстоянии в несколько тысяч километров. Егор тосковал глухо, страшно. Ему, привыкшему забывать о своей болезни, заботясь о сестре, было тяжело остаться совсем одному в пустой квартире, где еще недавно звучал ее звонкий смех. Пропал смысл жизни, который он видел в том, чтобы дать Маше как можно больше счастья до того, как станет никому не нужной обузой.

На какое-то время Егор целиком и полностью погрузился в работу. Он с отличием закончил МИРЭА по специальности радиоинженер и работал в одном закрытом НИИ, разрабатывая для оборонки новые системы навигации. Жизнь была однообразна до тошноты. Дом, работа, дом. Ни друзей, ни подруг. Полная и абсолютная изоляция, в которую он сознательно поместил себя – горький заложник собственной болезни.

Так прошло восемь лет. С родителями и сестрой Егор виделся редко, его зарплаты не хватало на дорогой билет в Штаты, а пользоваться деньгами родных он отказывался. Во время коротких визитов, Егор пытался наладить контакт с сестрой, но вместо привычной, веселой Машки, его встречала угрюмая, угловатая девочка-подросток, всеми силами избегавшая оставаться с братом наедине. Только однажды, в один из последних приездов, перед тем, как Егор садился в такси, чтобы ехать в аэропорт, из дома вихрем вылетела Маша, минуту назад чинно попрощавшаяся с ним в гостиной, и повисла на шее брата. Прижимая к себе худенькое, вздрагивающее от рыданий тельце, растерянный Егор был готов прямо сейчас посадить ее в такси и забрать с собой – и плевать, что скажут родители, но через несколько мгновений девушка овладела собой и, вытерев слезы, вернулась в дом. На родину Егор летел с тяжелым сердцем, всей душой желая забрать Машу к себе и одновременно понимая, что кроме нищенской зарплаты и неизлечимой болезни, ничего не способен ей предложить.

В день, когда Егору исполнилось двадцать девять, он сидел у себя на кухне, мысленно подводя итог симптомам, которые без труда уже мог диагностировать. Движения стали резкими и суетливыми – раз. Изменилась походка, появилось характерное пританцовывание – два. Участились депрессии, нередко на пустом месте возникает немотивированная агрессия – три. Периодически случаются спазмы лицевых мышц – четыре.

Было очевидно, болезнь начала прогрессировать и ничего хорошего в ближайшем будущем его не ждет. За этими невеселыми мыслями его застал звонок в дверь. Недоумевая, кого могло принести в такую поздноту – шел двенадцатый час ночи – Егор открыл дверь и обомлел. На пороге стояла Машка, живая, настоящая, радостно хохочущая.

– Ну, что уставился, брательник? Это я, а не тень отца Гамлета! Так и будешь держать родную сестру на пороге или пустишь внутрь?

Все еще не веря, он, посторонившись, дал ей войти. Все происходящее казалось сном. Вот сейчас он проснется, и…

В реальности Егора убедили только многочисленные чемоданы, как по мановению волшебной палочки, переместившиеся за Машкой в квартиру.

– Ты не много ли вещей набрала с собой для отпуска? – Осторожно поинтересовался он, обнимая сестру.