Чтение онлайн

Она молчит, впитывая. Её брови слегка сдвинуты, губы поджаты. Видно, как в голове идёт борьба между осуждением и… Пониманием?

Нет, не пониманием. Признанием факта. Что мир устроен не так, как в её учебниках.

– Встречный вопрос, бельчонок, – говорю я, меняя тему.

– В плане? – она затягивает повязку.

– Ты в больничке пашешь. На врачиху учишься. А при этом – скандальные статейки пишешь. Лезешь, куда не просят. Для чего?

Она стыдливо поджимает губы. Отводит взгляд. Её пальцы, теперь без перчаток, нервно теребят край новой повязки, проверяя, хорошо ли держится.

– Это не статейки, – бормочет она обиженно. – Это правда. Её нужно говорить. А то все молчат, а потом дети травятся.

– Героиня? И всё? – хмыкаю я. – Ну-ну.

Она ничего не отвечает. Вместо этого начинает уборку. Рваными, резкими движениями сгребает в кучу окровавленные ватки, грязные бинты.

Наводит порядок в аптечке, стреляя в меня редкими взглядами.

– Потому что… – выдыхает она наконец, и это не уверенный ответ, а сдавленная капитуляция. – Да, это быстрый доход. В больнице платят копейки, пока ты студент. Стипендия вообще смех. А статьи… Катя, моя подруга, она работает в журнале. Она платит. Хорошо платит. За скандальные темы. Это способ оплатить эту квартиру. И при этом сделать что-то хорошее.

Последнюю фразу она произносит уже громче, с какой-то болезненной надеждой в голосе.

– Вот тот Лавлов! – вспыхивает она. – Он в детском кафе! Детском! Продавал непонятные продукты, воду за соус выдавал, крысы там бегали! Это же нельзя! Кто-то должен был сказать!

– Значит, – тяну я. – Даже если бы тебе бабки не платили за эти разоблачения, ты всё равно бы этим занималась? Лезла бы в такие жопы, как к Лавлову? Наплевав на риск? Просто потому, что «нельзя»?

Вопрос висит в воздухе, острый и беспощадный. Он снимает с неё удобную маску «я делаю это ради денег» и требует чистого ответа.

Кто ты, бельчонок? Расчётливая стерва или глупая идеалистка?

Девчонка замирает. Всё её тело будто каменеет. Полотенце безвольно повисает в руке

– Да, – говорит она тихо, но твёрдо. – Наверное… Да. Потому что иначе… Иначе никто не скажет. И будет так же.

– Значит, бельчонок, – цокаю я. – Мы с тобой в чём-то похожи.

Она моргает, не понимая.

– Тебе тоже, выходит, хочется не только денег и тихой жизни. Тебе тоже подавай адреналин. Ощущение, что ты что-то решаешь. Что твои действия имеют вес.

Я делаю паузу, давая словам осесть. Смотрю, как она слушает, заворожённо, будто впервые слышит такое про себя.

– Только я свой адреналин добываю через силу, через оружие, через власть над ситуацией. А ты – через свои статейки. Разные методы. Но корень – один.

И внутри у меня это осознание отзывается странным эхом. Каким-то больным оттенком признания.

Родства душ, пусть и извращённого.

Присутствие Самойлова – это как жить в одной квартире с работающим реактором. Невидимым, но ощутимым на уровне костей.

Мужчина странно влияет на меня. Не так, как должен влиять похититель и бандит. И не так, как влияет просто незнакомый мужик.

Мне неловко. Постоянно. Мне неловко, когда он проходит мимо, и его плечо почти касается моего, а воздух сгущается от его запаха – кожи, табака, парфюма.

Мне неловко есть на кухне под его тяжёлым, оценивающим взглядом, будто он не просто смотрит, а сканирует.

Но одновременно… Мне жарко. Кожа на спине и руках покрывается мурашками, когда я чувствую его взгляд на себе.

Это противное, стыдное, неконтролируемое тепло, которое заставляет меня краснеть и прятать глаза.

А ещё… Меня постоянно… Тянет к нему. Посмотреть на него украдкой. Прислушаться к низкому тембру его голоса, когда он говорит по телефону.

Каждый раз, когда мы оказываемся в одном помещении, воздух вокруг словно электризуется.

Напряжение висит между нами невидимой, упругой плёнкой.

Два дня проходят как в тумане. Жарком, душном, наполненном этим напряжением.

Я пытаюсь жить своей жизнью: убраться, почитать что-то по учёбе, сварить суп. Но всё время настороже.

К счастью, у меня получается убедить этого упёртого бандита, что ему, с дырой в боку, нужен отдых.

Я использовала весь арсенал: и строгий взгляд (уверена, он был впечатляющим!), и медицинские термины про риск сепсиса.

Кажется, подействовало. Ну, или он просто решил, что пока ему здесь выгоднее отлежаться.

Ну и… Ему много звонят. Очень. Кажется, его «официальный бизнес» и «неофициальные дела» не могут без него и пяти минут.

У мужчины просто нет времени приставать ко мне! Он только зыркнет на меня тем своим похотливым взглядом, как тут же – тр-р-р-р! – его телефон.

И Демид с рычанием отворачивается, начинает говорить низким, опасным голосом о каких-то «поставках», «контроле» и «разборках».

Так что два дня проходят в странном, зыбком, но всё же спокойствии. Никто не ломится в дверь. Никто не стреляет.

Я даже начала привыкать. Никогда не думала, что бандит в моей квартире начнёт казаться чем-то нормальным.

На самом деле, жить с Демидом – не так ужасно, как я представляла в первые часы после «поселения». Даже выгодно немного.

Егор или другие люди Самойлова постоянно что-то привозят. Не спрашивая. Просто появляются с пакетами.

И не только еда. Вчера привезли новую плиту! Потому что на прошлой постоянно кофе убегал.

Ага, как будто это не вина Демида, который постоянно смущает и отвлекает меня!

Ну да ладно… Обновочкам я всегда рада.

Жить с криминальным авторитетом – странный способ экономии, но что поделать.

Как говорится, если жизнь подкинула тебе бандита – заставь его… Оплачивать коммуналку? Нет, не то. В общем, вы поняли.

А ещё с каждым часом я узнаю о Демиде что-то новое. Маленькие, странные детали, которые складываются в мозаику совсем не того монстра, каким он казался на складе.

Например, он фанатик кинзы. Буквально добавляет её везде. А в кофе он всегда добавляет щепотку корицы

И кофе Демид пьёт чёрным, крепким, таким, от которого у меня сердце выпрыгнуть готово.

Я узнаю, что он спит на правом боку, даже с ранением, и во сне иногда хмурится, будто видит что-то неприятное.

И вообще – спит очень чутко, в любой момент ожидая нападения.

И Самойлов – фанат порядка! Если я оставляю на столе невымытую чашку, он молча ставит её в раковину с таким видом, будто совершает казнь над врагом.