Чтение онлайн

— Теперь ты готова бить.

Я опускаю взгляд на руки. Они больше не похожи на мои. Лён шершавый, но прочный, охватывает пальцы, костяшки, запястья, превращая ладони в оружие. Не для работы в поле, не для сбора урожая.

Я сжимаю кулак. Бинты держат, уверенно и надёжно.

Ещё недавно мои руки были в земле, а не в поту и грубой ткани. Я вставала на рассвете, чтобы помогать матери, выдёргивать сорняки, носить мешки с зерном, копать грядки. Я знала вес лопаты и холод сырой земли на ладонях.

Теперь просыпаюсь ради синяков, боли в мышцах, ради стихий. Ради войны. Ради того, чтобы быть Духорождённой.

Глаза горят.

Я поднимаю взгляд, Тэйн стоит напротив, наблюдает, руки скрещены. Он не торопит меня. И в груди рождается тихая благодарность. Я глубоко выдыхаю, глуша подступающую тоску. Я уже не та, что раньше. И, возможно, никогда больше не стану ею.

Проверяю бинт — плотный, но податливый. Затем поднимаю голову.

— Ладно. С чего начнём?

Тэйн смотрит пристально, будто оценивает не только стойку, но и что-то глубже. Потом поворачивается и идёт к другой стороне зала. Я иду следом, чувствуя, как бинты тянут кожу на кулаках.

Он останавливается перед подвешенным тренажёром. Массивным деревянным столбом, обмотанным слоями потемневшей кожи и туго натянутых канатов. Поверхность изрезана и исцарапана. Отпечатки сотен ударов, вмятины и следы костяшек, оставленные теми, кто бился здесь до меня.

— Это научит тебя правильно наносить удары, — говорит Тэйн, прикладывая руку к столбу. — Кожа сожмётся, дерево — нет. Ударишь неверно, почувствуешь это.

— А если верно? — я смотрю на него.

— И это тоже почувствуешь, — он слегка, почти незаметно, улыбается.

Я встаю в стойку, сжимая кулаки.

— Не надо махать бездумно, — предупреждает Тэйн, обходя сзади. — Хороший удар — это не только сила. Это экономия движений, скорость и точность.

Киваю и разминаю плечи, чтобы вытянуть зажатые мышцы.

Он встаёт за мной и поправляет мою стойку мелкими, точными движениями, чуть сдвигает назад опорную ногу, поправляет плечо.

— Сила идёт не из рук, — говорит он. — Она рождается в ногах, в повороте корпуса. Если бьёшь только рукой, то теряешь мощь.

Я прочнее упираюсь пятками в пол, чувствуя, как вес перетекает с пятки на носок.

— Давай, бей.

Выдыхаю и бью. Кулак врезается в кожу, и резкая боль пронзает костяшки, отдача проходит по запястью. Я потряхиваю рукой, выдавливая ругательство.

— Ещё, — говорит Тэйн, не меняя тона.

Стиснув зубы, бью снова. Второй удар удачнее, но всё ещё не идеален: сила уходит вверх, не проходит в цель.

Тэйн встаёт рядом и одним точным ударом врезается в столб: отдача ровная, сила уходит в основание. Звук плотный и чистый.

— Видишь разницу? — спрашивает он не оборачиваясь.

Киваю. Мои удары соскальзывали, а его прошли в глубину.

Он жестом подаёт знак бить снова. Я вдыхаю, выравниваю стойку и на этот раз начинаю движение ногами, поворачиваю корпус и удар ложится правильно. Он ощущается верным.

— Лучше, — говорит Тэйн. — Ещё.

Понимаю, что так пройдёт весь остаток дня.

Он переходит на другую сторону столба, хватается за тугие канаты, закрепляющие его. Стойка прочна, как будто он ждёт, что бить я буду так, чтобы столб сдвинулся.

Я выдыхаю, чтобы успокоить нервы, и снова встаю в стойку.

— Джеб, кросс2, — спокойно произносит он. — Раз, два. Повторяй, пока тело не начнёт делать это само, без участия мыслей.

Я кручу плечами, сжимаю кулаки и наношу первый удар, резкий джеб ведущей рукой. Отдача проходит по всей руке. Не успеваю задуматься, наношу второй удар, кросс, задней рукой, сильнее, точнее. Получилось лучше, но сила всё ещё гасится в отдаче.

— Ещё, — бросает Тэйн.

Джеб, кросс. Джеб, кросс.

Ритм выстраивается.

Джеб, кросс. Джеб, кросс.

С каждым повтором сила растёт, а удар становится чище.

Жжение подступает постепенно: сначала в предплечья, потом в плечи. Костяшки горят под бинтами, кожа ноет от постоянных ударов. Но я не останавливаюсь.

Потому что, если остановлюсь, то начну думать. А думать — значит понимать, как далеко я ушла от прежней себя. Слёзы подступают, но я моргаю, не давая им вырваться.

Когда-то мои дни были наполнены звуком шелестящих полей и размеренным ритмом жизни, которую я считала своей. Теперь я просыпаюсь до рассвета, тренируюсь, пока тело не кричит от боли. Командую стихиями, которых раньше даже боялась.

Я не узнаю свою жизнь.

Я не узнаю себя.

— Ещё, — ровно говорит Тэйн.

Выдыхаю, возвращаясь в реальность, и вновь обрушиваю кулаки на столб.

Джеб, джеб, кросс. Джеб, кросс.

Больно. Но теперь боль — часть меня. И я не уверена, что она когда-нибудь исчезнет.

— Задействуй корпус, — раздаётся голос Тэйна. — Сила идёт отсюда. Тяни её из центра.

Я перестраиваюсь и снова бью.

Джеб, джеб, кросс.

Стиснув зубы, продолжаю.

Джеб, джеб, кросс.

Удары дрожат в руках, мышцы горят с каждым движением.

— Ещё, — звучит снова.

Джеб, кросс.

— Поворачивайся в удар, — говорит он. — Всё тело должно двигаться вместе с кулаком, не отдельно.

Я исправляю стойку, проворачиваю бёдра и удар становится точнее, сильнее. Руки ноют, плечи горят, но я не останавливаюсь.

— Ещё.

Продолжаю бить, вкладываясь всем телом, словно само движение способно вырезать во мне что-то новое. Заставить забыть.

Где-то между сериями ударов, между болью и ритмом костяшек о кожу, разум начинает плыть.

Джеб, джеб, кросс. Джеб, джеб, кросс. Снова.

Слышу шелест ветра в колосьях.

Джеб, джеб, кросс.

Слышу мамин голос, зовущий с поля, чувствую тёплое солнце на плечах.

Джеб, джеб, кросс.

В памяти всплывает скрип деревянного пола в доме, запах свежеиспечённого хлеба, стук отцовского ножа по столу, аромат земли, что проскальзывала сквозь пальцы. Спокойствие. Тишина.