Чтение онлайн

Признавать, что действительность проистекает из Тайны, должно бы быть привычным для разума, так как именно в признании действительности такой, как она есть, то есть какой ее пожелал создать Бог (а не сокращенной, плоской, без глубины), находят соответствие потребности «сердца», а возможности разума и любви, которые и составляют нашу суть – до конца реализуются. Ведь разум, по самому своему изначальному устройству, не может работать иначе как признавая, что действительность укоренена в Тайне. Человеческий разум достигает своей вершины, становится истинным разумом, когда признает сущее тем, чем оно является, а сущее есть постольку, поскольку проистекает из Другого. Какая напряженная жизнь обещана тому, кто минута за минутой прослеживает связь всего сущего с источником! Каждую минуту у него устанавливается неразрывная связь с Тайной, и потому ни одна минута не пропадает: этим мы живем, и в этом наше блаженство.

Однако есть рана в сердце, из-за которой в человеке что-то нарушается, и он не может только собственными силами постоянно пребывать в истине, но направляет свое внимание и свои желания на вещи частные и ограниченные. Изначальный замысел, согласно которому сотворен человек, был искажен тем, как произвольно он пользовался своей свободой; таким образом, люди стремятся к частности, которая, будучи отделена от целого, отождествляется с целью жизни. Повседневный опыт состоит в том, что люди склонны отождествлять всю совокупность жизни с чем-то частичным и ограниченным. И выйти за пределы такой частичности – не в нашей власти; никто из нас не может в одиночку хранить истинный взгляд на действительность. [43]

Непонимание и враждебность современной ментальности к слову «событие» отражают и то умаление, которому подвергается понятие «вера». Отказываясь из-за предубеждения рассматривать метод, избранный Богом, чтобы ответить на человеческий запрос всеобъемлющего смысла – Факт во времени и пространстве – современная ментальность смешивает «религиозное чувство» с «верой». Давайте разберемся с разницей этих двух понятий.

Во всяком человеческом «я», наблюдающем за самим собой при действии в живом и движущемся настоящем, религиозное чувство определяет глубинные черты экзистенциального опыта, то есть уровень тех неистребимых желаний, тех неотъемлемых потребностей, которые каждый человек считает основополагающими для собственного существа. [44] Подобные глубинные факторы, выстраивающие человеческую жизнь, обладают полнотой отношения с бесконечным; они не поддаются определению, как невообразимое, поскольку бесконечна их способность к таким отношениям. Они рождаются из такого глубокого колодца, где берет начало наше «я», и в своем действии стремятся с поверхности видимого обратно в глубокий колодец источника, Бытия.

Религиозное чувство есть не что иное, как вопрос изначальной целостности нашего разума, присутствующий в каждом действии, поскольку ко всякому действию человека побуждает какая-то нужда. Поскольку нужда продиктована той или иной потребностью сердца, ее истинный и исчерпывающий ответ характеризуется безмерностью. Таким образом, религиозное чувство – это разум как осознание всей полноты сущего. [45] Следовательно, религиозное чувство и разум – это одно и то же. Религиозное чувство совпадает с разумом в своем глубинном свойстве – неутолимом стремлении к окончательному смыслу реальности. [46] Тем самым, оно является самым точным отображением термина «разум», означает его порыв в беспредельное, жажду полноты. Этот неограниченный порыв в бесконечность подталкивает разум интересоваться всеми сторонами действительности. Подлинный предмет такого порыва – конечное объяснение настоящего, конечный источник мельчайших обстоятельств и нашего «я». Итак, всякая «религиозность» рождается из потребности во всеобъемлющем смысле и проявляется как лично переживаемая догадка о Тайне – безмерном ответе на эту потребность. Столкнувшись с этой загадочной безмерностью, человек словно ищет территорию наиболее ему соразмерную, чтобы на ней выстроить «место» своего отношения с Тайной. [47] Здесь и возникают «религии»: они представляют собой сложное выражение того творческого усилия, которое человек постоянно предпринимает, чтобы осмыслить свои отношения с Тайной. [48]

Для современного человека «вера», в общем, является ничем иным, как одной из сторон «религиозности», видом чувства, с которым переживаются неутомимые поиски собственного истока и собственной судьбы, что как раз и есть самый многозначный элемент всякой «религии». Все современное сознание бьется над тем, чтобы отнять у человека гипотезу христианской веры и свести ее к динамике религиозного чувства и к понятию религиозности, и подобное смешение присуще даже ментальности народа христианского.

Совсем иной является динамика веры, какой она является нам в христианском откровении. Здесь наш разум уже не объясняет, но открывается – осознавая самого себя свершенным в своей динамике – навстречу самораскрытию Бога. Так божественная Тайна сообщает нам Свою природу, «Свои мысли» и «Свои пути», являясь во времени и в пространстве. Тогда как религиозность рождается из потребности в смысле, возникающей при столкновении с действительностью, вера есть признание исключительного присутствия, полностью соответствующего нашей судьбе, и соединение с этим Присутствием. Вера есть признание истинным того, что Присутствие говорит о Себе в истории.

Христианская вера – это память об историческом событии, когда человек сказал о Себе нечто такое, что другие признали истинным и что я сейчас – благодаря исключительному способу, каким этот Факт достигает меня – также признаю. Иисус – это человек, сказавший: «Я есмь путь и истина и жизнь» [49] . Это Факт, случившийся в истории: младенец, родившийся от женщины, занесенный в перепись в Вифлееме, [50] который, возмужав, объявил, что Он – Бог: «Я и Отец – одно» [51] . Уловить то, что делал и говорил этот человек, вплоть до готовности сказать: «Я верю в Него», присоединиться к Его присутствию, подтверждая истинность Его слов, – это и есть вера. Вера есть акт разума, подвигнутого исключительностью Присутствия, которая заставляет человека сказать: «Он говорит правду, не лжет, я принимаю Его слова».

Только представьте себе, какой это вызов для современной ментальности, – утверждение веры о том, что существует человек (к которому я могу обращаться на «ты»), говорящий: «Без Меня не можете делать ничего», [52] то есть, что существует Богочеловек. Мы не соизмеряем себя до конца с этим утверждением; в наши дни ни простые люди, ни великие философы не занимаются больше этой проблемой, а если и занимаются, то для того, чтобы упрочить заранее сложившееся негативное мнение, порожденное господствующей ментальностью.

Иначе говоря, ответ на вопрос христианства – «Кто такой Иисус?» – выводится из предвзятых воззрений относительно человека и мира. А ведь Христос сказал, словно отвечая: «Смотрите на дела Мои», то есть «Смотрите на Меня», что то же самое. [53] Но Ему не смотрят в лицо, Его устраняют, прежде чем принять Его во внимание. [54] Поэтому неверие – это вывод, сделанный на основании предвзятой идеи, это применение предвзятой идеи, а не результат вдумчивого исследования.

Чтобы Его узнали, Бог вошел в жизнь человека как человек, под видом человека, так что мысль, воображение и чувство человека были Им как бы «окованы», намагничены. Событие христианства имеет вид «встречи», человеческой встречи в обычной, повседневной реальности. [55] Человеческой встречи, благодаря которой выясняется, что тот, кого зовут Иисус, этот человек, родившийся в Вифлееме в определенный момент времени, имеет решающее значение для нашей жизни. В событии христианства лик Иисуса дробится на множество человеческих лиц – спутников, тех, кого Он избрал, подобно тому, как в палестинских селениях, куда Он не мог попасть, Иисус обретал облик двоих посланных Им учеников, [56] проникал туда «под видом» этих двух избранников. Так оно и было: «Учитель, то, что Ты делал, сделали и мы.» [57] Точно так же: «Исполнилось время и приблизилось Царствие Божие» [58] .

Событие христианства имеет вид встречи: оно наполняет наш взгляд, проникает нам в сердце, его можно заключить в объятья. Для Андрея и Иоанна, как и для каждого из нас, как и для всякого человека, который слышит об этом – это встреча. Встреча, подобная той, когда человек идет по улице, ведя за руку ребенка, видит приятеля, идущего по другой стороне улицы, и кричит: «Привет! Как живешь? Как твоя жена?», а потом говорит сынишке: «Скажи: „Добрый вечер!“», и мальчик говорит: «Добрый вечер!». Речь идет о встрече, ничуть не менее конкретной, чем эта.