Чтение онлайн

Вера – часть события христианства, потому что она – часть благодати, которую являет событие, часть того, что оно есть. Вера принадлежит к событию, потому что, будучи любовным признанием присутствия чего-то исключительного, она есть дар, благодать. [68] Как Христос дарит мне Себя в событии, так Он животворит во мне способность постигать и признавать Его в Его исключительности. Так моя свобода соглашается с этим событием, соглашается его признать. Поэтому наша вера – это и признание исключительного присутствия, и простое и искреннее присоединение, которое говорит «да», а не выдвигает возражения. Признание и присоединение – части того момента, в котором Господь, силой Духа Своего, открывается нам; они – части того момента, когда событие Христа входит в нашу жизнь. Поэтому признание Его, происходящего в нашей жизни – это дар Духа, неизменно подразумевающий простоту сердца, утверждение изначальной бесхитростности, свойственной истокам нашего бытия. Ведь Бог сотворяет нас с глазами и сердцем, распахнутыми к реальности, доверчиво к ней обращенными, так что, столкнувшись с какой-то вещью, мы можем сказать: «Это такая-то вещь». Бог сотворяет человека с этой положительностью взгляда и с этой любовью к реальности. [69]

Признание Христа – благодать, признавать Его – значит дарить себя Ему в изначальной простоте. Событие – это любовь Бога к человеку, признаваемая через любовь человека к Богу. Только ненависть к Бытию может, в конечном счете, отрицать возможность признать Его. А ненависть к Бытию противоположна тому, чт'o мы есть изначально, тому, каким человек зачат в утробе матери. Поэтому в Евангелии от Матфея Иисус говорит: «Славлю Тебя, Отче… что Ты утаил сие от мудрых и разумных и открыл то младенцам». [70]

Вера – это «признание» того, что Бог стал фактором присутствующего опыта.

Поскольку это «признание», то это – действие разума, суждение, а не чувство или состояние души. Вера представляет собой свершение человеческого разума. Она есть понимание реальности в ее предельном горизонте, признание того, чем все стоит. [71] Природному разуму не удается достичь этого предельного горизонта. Только благодаря происшествию, благодаря событию Бога, сделавшегося человеком, благодаря Его дару, наш обновленный разум может его коснуться и узнать. Таким образом, вера достигает вершины по ту сторону разума; без нее разум незавершен, в то время как в ней он становится лестницей надежды. Вера рациональна, поскольку цветет на последнем пределе движения разума, подобная цветку благодати, к которому человек прирастает своей свободой. А как человек прирастает своей свободой к этому цветку, непостижимому по происхождению и строению? Прирастать своей свободой означает, что человек в простоте признает то, что его разум воспринимает как исключительное, с той непосредственной уверенностью, как это бывает при неоспоримой, несокрушимой очевидности обстоятельств и мгновений жизни, когда они появляются на нашем горизонте. [72]

Будучи познанием, полностью определяемым предметом познания, вера – это «любовное» признание. Это любовное, простое и недвусмысленное знание, предполагающее привязанность. Такое знание заставляет говорить (как то было со святым Петром): «Если не верю этому человеку, не смогу больше поверить глазам моим». [73]

Поскольку предмет веры находится по ту сторону обычного, собственного предмета разума (предмет веры – божественное присутствие, не просто божественное, но (божественно-присутствующее в человеческом), то для его признания, прежде всего, нужно, чтобы он проявился в исключительном присутствии. Подобная исключительность «завладевает» человеческим сердцем (вспомним Самаритянку), [74] так что человек может признать Его и прилепиться к Нему благодаря тому соответствию, которое он констатировал. И эта констатация приводит к безоговорочному приятию Его и прирастанию к Нему сердцем; все наше «я», разум и чувства, затронуто этим исполненным любви признанием. Тогда человек может сказать: «Все, что Ты сделал, все, что Ты сказал, так отвечает чаяниям моего сердца, что я не могу не признать в Тебе Того, Кто Ты есть».

В таком случае вклад человека сводится к способности воскликнуть: «Иисусе, спаси меня!». Свобода человека выражается в ходатайстве: «Коль скоро все – милость и благодать, прошу у Тебя милости»; таким образом, полностью отстаивается как тот факт, что все – благодать, так и тот факт, что действенность благодати Христовой зависит и от моей свободы тоже. Все исходит из признания уже данного дара. [75] Просьба есть точка соединения, супружеского союза между человеческой свободой и Христом: «И Дух и невеста говорят: прииди!». [76] Дело человека – просьба: плачь нищенства, то есть ожидания, или вкус желания.

Итак, просьба рождается перед лицом Присутствия, иначе это неразумная просьба. Признание такого Присутствия не предполагает завершенного пути; просьба кладет начало пути, целой цепочке вопросов, обращенных к Твоему присутствию. «Кто Ты?», – как в изумлении спросили Его двенадцать учеников [77] , и как растерянно спрашивает слепой в стихотворении Пасколи. [78] Без такого пути вопросов изначальный вопрос не является настоящимистинным.

Изначальное соответствие между божественным присутствием и чаяниями сердца создает предпосылки для того пути, в конце которого Другой, Христос, отвечает: «Я – Бог». [79] Тот, кто испытал потрясение от такого соответствия, в благоговении преклоняет перед Ним колени, говорит Ему «да». Это путь Закхея, [80] в этом смысле самого важного, после Симона, персонажа. Нет ничего более человеческого, чем то, что испытал Закхей под взглядом этого человека, сказавшего ему: «Сойди, иду в дом твой». Он, наверно, и не думал о Боге в тот момент. Но позднее он стал размышлять или, по крайней мере, вспомнил о том, что говорил этот человек. Иисус превзошел все возможности его воображения и поразил его так, что с тех пор эта встреча определяла всю его жизнь. То же самое случилось и с Петром, когда на вопрос Иисуса («А вы за кого почитаете Меня?») он порывисто ответил: «Ты – Христос, Сын Бога Живого». [81]

Ответ человека на вопрос Христа – это просьба о том, чтобы суметь ответить на Его вопрос, ибо ничто не происходит без благодати. Если не очертить четко это начало, остается иллюзия, будто мы в состоянии ответить. И сами в состоянии прилепиться. Ответ Петра не означает немедленного зарождения в нем любви к Христу, не означает, что он автоматически стал последовательным; Петр «хочет любить» Христа. В нем есть признание Христа, поэтому, как следствие, он должен был бы прилепиться к Христу и делать то, что Тот говорит. А он грешник («Отойди от Меня»). [82] И кто знает, как стыдно было ему, когда он услышал вопрос: «Любишь ли ты Меня?». И все же он ответил: «Господи! Ты знаешь, что я люблю Тебя». [83] Такое утверждение означает признание того, что Его Присутствие – это предельный горизонт человека и мира, и просьбу о том, чтобы прилепиться к Нему.

Итак, приношение – это конечное следствие веры. [84] Оно как раз и заключается в словах: «Господи! Ты знаешь, что я люблю Тебя». Приношение требует не геркулесовых усилий, а только слов: «Признаю Тебя Тем, Кто Ты есть». И человек не может произносить эти слова, не впадая в смиренное состояние от собственного греховного ничтожества, но, в то же время, парадоксальным образом, не ощущая начала свободы, которая становится просьбой к Тому, Кто присутствует здесь и Кто сотворил вопрошание.

В тот вечер Иоанн и Андрей вернулись домой и сказали: «Мы нашли Мессию». [85] Они имели встречу – то было событие, происходившее в настоящем, – притязавшую на то, чтобы стать исчерпывающим смыслом их жизни. Но в чем корни того, что означала эта встреча, ее содержания? Это событие непредвиденным образом завершало историю прошлого. В той истории началось провозглашение подобного притязания, в ее контексте стало возможно объяснить содержание встречи, происходившей в тот момент. Это великая история народа еврейского (Закон, пророки, псалмы), рожденная от Авраама по обетованию Божию: он должен был стать истоком великого народа, приносящего смысл в целый мир, – как говорит Исаия не только о народе израильском, но обо всех народах. [86]

Иоанн и Андрей – равно как и двое учеников на пути в Эммаус [87] – были рядом с Иисусом, но притязание на всеобъемлющий для их жизни смысл, заключенный в этом событии, соотносилось с прошлым, в котором это событие было предсказано; из настоящего возникала память, содержание которой берет свое начало в прошлом. Они не могли бы объяснить для себя Христа, если б не обратились к тому, что никогда прежде за всю свою жизнь не осознавали столь ясно, – к тому событию, которое обещал Бог человеку, ожидавшему Его пришествия: «Rorate, coeli desuper, et nubes pluant Justum». [88] То была встреча, в которой начавшееся прежде получило свою полноту.