Чтение онлайн

— Мама… мы можем как-то помочь тебе? Мама… что нам делать? — вопрос зависает в воздухе, тяжёлый, густой, он сковывает внутренности в тугой узел тревожности. Я не знаю, что мне делать, я беспомощна, я бессильна, я ребёнок. Но я знаю одно – я не могу потерять маму, мы не можем потерять маму, мама – самый светлый и добрый человек во всём мире. Если она умрёт… если она умрёт, я не знаю, что с нами будет.

— Я беременна, — отвечает мама, и в её глазах застыли слёзы. На миг она прикрывает глаза, слеза скатывается в уголках глазах, затем она снова открывает глаза и поправляясь, добавляет: — Была… я ждала ребёнка…

— Но ребёночек это же хорошо, — всхлипывает Алекс. — Папа же хотел ребёночка… почему же он теперь так тебя возненавидел?

Алекс продолжает всхлипывать, а я судорожно сжимаю руку мамы, пытаясь удержаться в реальности. Отец же хотел ещё сына, так почему? К чему такая жестокость? Это ведь был бы его наследник, как и Дэйв.

— Этот ребёнок… — мама замолкает и снова закрывает глаза, я вижу, как её грудь тяжело вздымается, потом, когда она открывает глаза слёзы градом катятся по её щекам, — Ваш отец, не отец этого ребёнка… поэтому он… так злится…

— Но как так вышло? — шёпотом произношу я, не в силах понять как такое могло случиться, что происходит? Этот вопрос остаётся без ответа. Знала ли мама, на что идёт, связываясь с другим мужчиной? Знала ли, что отец, этот жестокий и беспощадный человек, никогда не простит ей этого? Даже в свои семь лет я знаю, что в мире русской мафии предательство не прощается, за него платят кровью.

«Никаких вторых шансов!» — я вздрагиваю от того, как это наставление звучит в моей голове. Наставление отца. Пытаясь собраться с мыслями перевожу взгляд на маму.

Я вижу, как она тяжело вздыхает, будто каждый вздох и выдох причиняет ей нестерпимую боль.

— Когда вы вырастите, я надеюсь, вы поймёте, но сейчас… я понимаю, что для вас это шок, но тот мужчина, он замечательный, правда, и он относился бы к вам с любовью и нежностью, он замечательный человек…

Она хватает меня за руку, словно пытается передать свою уверенность мне, что это всё правда. Но мне сложно понять, сложно принять тот факт, что отец, не единственный мужчина в жизни нашей мамочки, и что она, возможно, хотела его бросить ради другого мужчины. Рискнула бы она всем ради любви? Отдала бы нас в руки этого чудовища под именем отец или забрала бы с собой?

Внезапно дверь распахивается, и в комнату врываются люди в белых халатах. Они быстро и слаженно начинают работать, отталкивая нас с Алекс в сторону. Последнее, что я вижу, прежде чем нас почти силой выталкивают из комнаты, как они склоняются над мамой, пытаясь стабилизировать её состояние. Последний взгляд на её окровавленное тело остаётся в моей памяти навсегда. Дверь за нами захлопывается, обрывая связь с этим ужасом, но не с болью.

Алекс продолжает безутешно всхлипывать, её маленькое тельце содрогается от каждого рыдания. Я же стою, как каменная, утопая в боли и безысходности, не замечая ничего вокруг.

В голове пульсирует только одна мысль:

«Она не должна умереть. Мама не должна умереть».

Вдруг в дом врывается Дэйв. Наш пятнадцатилетний брат. Мы видим, как он запыхался, как его голубые глаза, игривые, озорные, сейчас горят от страха, ненависти… и ярости.

— Что происходит?! Где мама? — его голос звучит глухо, сдавленно, хрипло. Сейчас он совсем не похож на того обаятельного Дэйва, которым он всегда являлся. Сейчас это призрак, призрак самого себя.

— Дэйв… — Алекс начинает ещё больше заливаться слезами, её голос дрожит от ужаса. Я же стою, как вкопанная, не в силах пошевелиться. Ноги будто приросли к полу.

Дэйв стремительно подбегает к нам и прижимает нас к себе, обнимая крепко-крепко. Не в силах больше сдерживаться, я тихонько всхлипываю, прижимаясь к нему, как к единственному спасителю.

— Отец… — говорю я, и слова застревают в горле. — Отец избил маму до полусмерти… и я не знаю… сможет ли она оправиться…

Страх ледяной хваткой сдавливает горло, отнимая воздух. Я сильнее прижимаюсь к брату, словно в его объятьях смогу найти утешение, но это не так. Ничего меня не утешит. Никакие объятия Дэйва не смогут стереть из моей памяти окровавленную маму, холодный, ненавидящий взгляд отца, парализующий страх. Кажется, мир вокруг рухнул, и мы остались одни, беспомощные, в руинах нашей прежней жизни.

Повисла тишина, густая и давящая, нарушаемая лишь прерывистым дыханием Алекс и моим собственным надрывным всхлипом. Затем тишину разорвал звук открывающейся двери. Мы оторвались друг от друга. В дверном проёме стояли врачи. Их лица… их лица были бесстрастными, но в глазах читалось скорбное сочувствие, от которого становилось ещё хуже. Они избегали нашего взгляда.

Врачи внесли носилки. Движения их были отточенными, профессиональными и от этого ещё более пугающими. Они действовали так, словно всё это было привычной, рутинной процедурой. Словно каждый день они сталкивались с подобным насилием, с подобной трагедией.

Они переложили маму на носилки. Она была безвольная, как сломанная кукла, как пустая оболочка. Прежняя мама, сильная и красивая, исчезла, оставив лишь жалкое подобие себя. Её тело было таким хрупким, таким неживым, что казалось, будто она вот-вот рассыплется в прах.

Затем произошло то, чего я боялась больше всего. Один из врачей взял белоснежную ткань и медленно, с какой-то зловещей торжественностью, накрыл ею маму. Сначала ноги, потом тело, и наконец… лицо. Последний кусочек мамы, который я могла видеть, был скрыт под этой белой пеленой. Мир померк, и я поняла, что это значит. Мамы больше нет. Она умерла.

В моей душе словно что-то сломалось. Вся та боль, весь тот страх, всё то отчаяние, которое я сдерживала, вырвалось наружу. Я увидела комнату. Кровь… повсюду была кровь. На на полу, на кровати, даже га стене. Её было так много...

Мир перевернулся. Тошнота подступила к горлу, сдавливая его, не давая дышать. Меня затрясло. Я содрогнулась и меня вырвало. Снова и снова. Желудок выворачивало наизнанку, извергая всё, что было внутри.

Я слышала звуки вокруг себя, но не могла их разобрать. Я слышала дикий, нечеловеческий вопль Дэйва. Он был полон боли, ярости, отчаяния. Слышала истерику Алекс, её плач стал каким-то неистовым, безудержным. Но я не могла пошевелиться. Не могла ничего сделать. Кажется, мой желудок никогда не успокоится, он просто хотел вырвать самого себя, вырвать всю боль, весь ужас, который терзал мою душу.

Сквозь пелену тошноты и ужаса я услышала слова Дэйва. Его голос дрожал от ненависти, от неконтролируемой ярости. Слова были произнесены глухо, сдавленно, но каждое из них врезалось в мою память.

— Он… поплатится… за… всё!

Пятнадцать лет назад

Золотой свет просачивается сквозь алые, тяжёлые шторы, заливая солнечными зайчиками наш обеденный зал. Этот утренний ритуал – святое. Каким бы безумным ни был Бруклин за крепостными стенами нашего дома, здесь, внутри, царит безмятежность.