Чтение онлайн

Часы пробили одиннадцать. Тын ахнул, засуетился. Распорядок дня его явно нарушался.

— Уже поздно, Станислав.

— Да, да! Извини, ради бога!

Они попрощались. Станислав Владимирович медленно поднимался к себе, держась за перила. Болело сердце, шумело в голове, настроение было отвратительное.

«Циник все же мой сосед, — думал со злостью о Тыне. — Но в житейских вопросах разбирается лучше, чем я. Более, пожалуй, практичный... В университете все его считают аполитичным, а он сегодня мне и в политике фору дал... Неужели всю жизнь я так ошибался? Я — историк... А что знаю о жизни?

Неужели я так же слеп, как те обыватели, что снуют сейчас по городу в поисках дорогих вещей, стоят в очередях за мылом, солью, спичками? А мне всегда казалось, что я стою на несколько ступеней выше их...»

От этих мыслей стало невыносимо больно.

За окнами — туман, серое осеннее предвечерье; на стеклах еле заметные капельки осевшей влаги. Станислав Владимирович смотрел в окно и печально покачивал головой. Вот такой же серой стала и его жизнь. А вскоре и вовсе наступит зима. Ну и пусть!

Осенняя мгла, кажется, заползает в окна, разливается по полу холодком. Возможно, вот так завтра или послезавтра к нему подкрадется смерть. И он исчезнет, растворится в небытии.

Вздрогнул.

Легко сказать — исчезнет! А мечты? А дело всей его жизни — история Галиции? Разве не ставил он перед собой цель — воскресить историю родного края, вернуть народу?..

— Лучше не думать! — пробормотал профессор вслух, расчесывая пальцами белые локоны волос.

«А можно ли не думать? Вон как все гладко складывалось у Степана Духния!»

«Ты ему завидуешь?» — спросил внутренний голос.

Станислав Владимирович прошелся по комнате.

— Одиннадцать, двенадцать... А все-таки я ему и впрямь завидую! — прошептал вслух и вздохнул.

Остановился возле стола. Старое, знакомое место... Немой свидетель его поисков, дерзаний! Ночами он просиживал за ним над книгами, архивными документами, чтобы на основании фактов, и только фактов воссоздать прошлое Украины, показать многовековые страдания Галиции. Подумать, сколько столетий западноукраинский люд был в ярме, в рабстве, под чужеземным игом!

Станислав Владимирович снова приблизился к окну, прижался лбом к холодному стеклу. «На каком этапе жизни я ошибся? И в чем заключается моя ошибка?»

— Тридцать два, тридцать три...

В злонамерении еще не обвиняют. Пока лишь ставят ему в упрек трактовку некоторых исторических событий, фактов... Но как можно требовать пересмотра суждений, концепций?! Каким образом историк может быть абсолютно объективным? И потом, кто поднимает шум по поводу и без повода? Линчук! И почему? Потому что сам рвется к заведованию кафедрой...

— Ничтожество!

И как он раньше не заметил этого? Приголубил, взял на кафедру, помог стать кандидатом наук, потом доцентом. И вот «благодарность» за добро.

Вошла домработница. Без стука вошла — только ей одной разрешал хозяин входить без предупреждения в свой кабинет. Старушка входила неслышно и так же тихо исчезала, осторожно переступая по мохнатому ковру в таких же, как и он, мягких тапочках.

— Что новенького, Елена Михайловна? — спросил профессор ласково.

«Елена Михайловна? Так хозяин никогда не называл. И чем я перед ним провинилась?» — с тревогой подумала старушка.

— Что новенького?

Старуха удивленно подняла голову, посмотрела на Станислава Владимировича поблеклыми сизоватыми глазами, потом улыбнулась широкой улыбкой и тихо промолвила:

— Какие там у нас новости! — махнула рукой и добавила:— Нам с вами не к новостям прислушиваться надо, а к ней — не идет ли с косой, не стоит ли за плечами? Пускай молодые думают о новостях, следят за ними... Ныне мне сон приснился такой прескверный...

Стояла посреди комнаты, перебирала руками серенький, изрядно поношенный фартук, всматривалась в лицо хозяина, будто о чем-то вспоминая. За сорок пять лет жизни в доме Жупанских Олена слишком хорошо изучила привычки Станислава Владимировича, чтобы не заметить его волнения. Как только она заговорила о плохом сне, хозяин забегал по комнате. Поняла: лучше сейчас не рассказывать об этом, не волновать зря профессора.

— Прочтите вот свеженькие газеты — недавно вечернюю почту принесли, может, и о новостях что-нибудь узнаете. В магазинах бог знает что творится, за солью люди по нескольку раз в очередь становятся.

Станислав Владимирович счел за благо промолчать. Подошел к столу, развернул принесенные газеты.

Домработница постояла минуту-другую, убедилась, что хозяин больше ничего не скажет, ничего не попросит, и вышла из кабинета.

Профессор развернул центральную газету, пробежал глазами зарубежные сообщения и, отложив газету, начал просматривать местную периодику. Пробежал глазами рубрику международных сообщений — нет ли чего-нибудь новенького? Но местная пресса и на этот раз отставала от центральной. И вдруг, перевернув страницу, Станислав Владимирович ахнул: «Против националистических извращений исторической правды» — маячил через всю страницу крупно набранный заголовок.

Такие статьи в последнее время часто печатались, они не были для профессора большой неожиданностью, однако его бросило в пот.

— «Против националистических извращений...» — тихо повторил он, испытывая внутреннюю дрожь. — И кто на этот раз пишет статью? Боже, Линчук!.. Нашли авторитетного автора.

От возбуждения затряслись руки. Снял очки, начал протирать и без того чистые стеклышки. Однако успокоение не приходило. Тогда он бросил очки и заходил по кабинету.

— Двадцать пять, двадцать шесть, — не считал, а выкрикивал он.

В комнате было почти темно, однако Станислав Владимирович, не включая света, принялся читать статью. Он настолько разнервничался, что даже не заметил, что сидит в полумраке.

«В своих исторических «трудах» М. С. Грушевский и его последователи...»

— Он даже слово «труды» берет в кавычки, — шептал профессор. — Значит, у Михаила Сергеевича не было трудов, а у Линчука они есть. Открытие!

Одной рукой держал газету, а пальцами другой барабанил по подоконнику. Буквы двоились, сливались. Нужно было наконец включить свет. Отбросил газету в сторону. Снова начал быстро ходить по комнате. Руки скрестил за спиной, а взгляд словно прикипел на недочитанной статье.

— Тридцать восемь, тридцать девять... Однако же, однако же! — щелкая толстыми пальцами, промолвил вслух Жупанский. Протер кончиками пальцев вспотевшее стекло, нарисовал на нем кольцо, потом второе, третье. Получилась своеобразная цепочка. Жизнь тоже состоит из множества цепочек событий и фактов, которые цепляются друг за друга, переплетаются. — Но ведь я всегда стремился к истине, — наконец закончил он свою мысль, — и этого факта никто не посмеет отрицать, в том числе и Линчук.

Воспоминание о Линчуке будто подтолкнуло к столу, он снова принялся за статью. Включил настольную лампу и углубился в чтение. Вскоре увидел свою фамилию и содрогнулся от ярости, но глаз от газеты уже не отрывал.