Чтение онлайн

Матрас настолько тонкий и лишённый каких-либо пружин, что я падаю на него с глухим, неприятным стуком, от которого мозг будто сотрясается в черепной коробке. И я почти приветствую эту физическую, простую боль — хоть какое-то отвлечение от внутреннего хаоса, от мыслей, которые крутятся, как бешеные белки в колесе.

Влюблённые, обречённые звёздами, лишают себя жизни…

Какую пьесу вообще можно начать с того, что сразу же, в прологе, выдаёшь финал, лишаешь зрителя всякой интриги, всякой надежды?

Вот что мне следовало встать и сказать сегодня на лекции, вот настоящий вопрос.

Представьте: вы смотрите спектакль впервые, слышите, чем всё кончится, — но где-то в глубине души всё равно надеетесь, верите, мечтаете, что пара всё-та найдёт какой-то счастливый исход, что судьба смилостивится?

И когда этого не происходит — разочарование жестоко, почти физически болезненно.

Шекспира, наверное, следовало бы посадить за преступления против человечества за такую эмоциональную пытку.

— Плохой день? — спрашивает Дейзи своим обычным, лёгким тоном, не поднимая головы от учебника.

В двухстах квадратных футах с двумя кроватями, двумя столами и одним крошечным шкафом о такой роскоши, как настоящая приватность, и речи быть не может. Мы могли бы сидеть на одной скамейке в оживлённом парке — вот насколько мы близки, насколько всё на виду.

— Не то чтобы плохой, — отвечаю я, зарываясь лицом в подушку, которая пахнет дешёвым стиральным порошком и пылью. — Катастрофический. Апокалиптический.

— Препод по экономике опять в последнюю минуту сменил обязательный учебник? — сочувственно предполагает она, и я слышу, как она перелистывает страницу.

Я стону в подушку, и звук получается приглушённым и жалким.

— Нет, слава богу, но это то, о чём стоит начать беспокоиться завтра. Сегодня хватит и других проблем.

— Тогда что? Кофейная тележка у главного входа перестала делать твой любимый фундуковый ростер? — продолжает она поддразнивать, и в её голосе слышится улыбка.

— Ладно, хватит катастрофических сценариев, — говорю я, наконец переворачиваясь на спину и уставившись в потолок, усеянный жёлтыми пятнами от старых протечек. — Расскажу. Помнишь ту ночь в отеле?

— Ночь, когда ты заработала безумные, немыслимые для нас деньги? — переспрашивает она, и теперь её голос звучит заинтересованно. — Дааа, помню. И не за что, кстати.

— За что «не за что»? — мой голос всё ещё приглушён подушкой, но в нём проскальзывает лёгкое возмущение. — Работу-то сделала в основном я, если ты не забыла.

— За то, что предложила первой, глупая, — парирует она беззлобно. — Я бы на твоём месте уже скупила полмагазина.

Я делаю глубокий вдох, собираясь с духом.

— Это называется в литературном мире драматическая ирония высшей пробы. Он — мой новый преподаватель в этом семестре.

В комнате воцаряется тишина, густая и звонкая. Потом раздаётся короткий, почти истерический хохот.

— Ты прикалываешься, — говорит Дейзи, и в её голосе звучит чистое неверие.

Я выглядываю из-под подушки — надеюсь, что мой взгляд испепеляющий, полный трагического пафоса, но, скорее всего, он просто жалобный и уставший.

— Я не прикалываюсь, клянусь. Его полное имя — профессор Уильям Стратфорд, и в этом семестре он ведёт у меня «Продвинутый сравнительный анализ литературы». Тот самый курс, который мне нужен для диплома.

Голубые, широко раскрытые глаза Дейзи становятся ещё больше.

— Ты не прикалываешься, — повторяет она, но теперь это уже не вопрос, а констатация ужасного факта.

— Убейте меня сейчас, пожалуйста, — говорю я, снова падая на кровать. — Быстро и безболезненно.

— Нет, не убью, — возражает она, и в её голосе проскальзывает деловая жилка. — Ты уже и так практически мертва, судя по твоему виду. Рассказывай дальше.

Я стону, закрывая глаза.

— Да, именно так я и чувствую. Мёртвой внутри.

— Он тебя узнал? Там, на лекции?

— Да, — рычу я в подушку. — Узнал моментально. И после пары велел зайти к нему в кабинет. И слушай, что самое ужасное — он обвинил меня, что я всё подстроила с самого начала, якобы как изощрённый способ шантажа, чтобы вытягивать из него деньги или оценки.

Брови Дейзи взлетают к линии волос, и на её лице появляется выражение не столько шока, сколько заинтересованного любопытства.

— Ну, идея, если подумать, не такая уж и плохая. Сколько, думаешь, он бы дал, чтобы это сохранить в тайне? Ты же видела его люкс — у парня явно водятся деньги.

— Я его не шантажирую! — восклицаю я, садясь на кровати. — Ни за деньги, ни за хорошую оценку, ни за что другое. Я не такая.

— Конечно, не за оценку — ты и так её, скорее всего, получишь бесплатно, просто потому что ты умная, — говорит Дейзи, пожимая плечами. — Если только…

— Если только что? — переспрашиваю я, и в моём голосе звучит тревога.

— Если только он не поставит тебе нарочно плохую оценку именно из-за всего этого, — произносит она медленно, обдумывая эту возможность.

Кровь стынет в моих жилах, по спине пробегает холодный, липкий пот.

— Зачем ему это? Это же безумие.

— Не знаю. Гордыня мужская или что-то такое, — размышляет она вслух, хмурясь. — Мужчины в вопросах репутации очень, очень чувствительны. Или… или он может сделать это, чтобы заранее дискредитировать тебя. Подумай: если отличница, идеальная студентка, на него настучит — это будет выглядеть очень подозрительно для администрации. А если у этой отличницы в его предмете вдруг оказываются плохие оценки — всем будет казаться, что она просто врёт, чтобы выкрутиться из проваленного курса, отомстить строгому преподавателю.

— О боже, — выдыхаю я, и мир вокруг будто качнулся. — Ты думаешь, он способен на такое?

— Энн, не будь наивной, — говорит Дейзи, и в её голосе звучит непривычная для неё серьёзность. — То, что ты один раз переспала с парнем — даже если это был самый незабываемый секс в твоей жизни — не значит, что ты его действительно знаешь. Или что он не сделает всё возможное, чтобы защитить себя, свою карьеру, если почувствует угрозу.

— Это было не один раз, — поправляю я её тихо, опуская глаза.