Чтение онлайн

Мы с Бенни сочиняли и работали вместе позже, во время театрального турне “Кризис-кабаре” в 1976 году, но в 1974-м наши отношения были развлекательными. Мы с ним (и с Даной) были так же заняты ознакомлением одних блестящих людей с работами других блестящих людей, как и более непосредственным взаимным ознакомлением. Секс был развлечением, а искусство было работой. У нас с Бенни секса не было. Он был красавец, но меня не притягивали люди, которые уже были моими друзьями и которых я, соответственно, считала равными себе. Что мне нравилось – так это завоевание и обмен ролями, так что моей установкой было не обычное “О да, добрый сэр, я пойду с вами”, а, наоборот, “Эй, пойдем со мной, мальчик (или девочка), мне нравится, как ты выглядишь”.

И, как я уже говорила, на Оукли-стрит произошло множество завоеваний: постоянный приток свежей крови, появлявшейся либо по собственному произволу, либо обеспечивавшейся энергичными усилиями.

Как-то раз, помню, мы с Биффо, во время пробежки от Челси-бридж через Баттерси-парк наткнулись на юную особу лет 16 – 17-ти с длинными прямыми каштановыми волосами, все еще в школьной форме: в гольфиках, шортах и т.д., храни ее Бог, и мы просто не могли устоять.

“Извини, дорогая, – сказал Биффо, как всегда вежливый, – ты случайно не носишь чулок под шортами?”

И, когда она обалдело посмотрела на него, он добавил: “Потому что, если нет, то следовало бы”, и она улыбнулась. Хороший знак, подумала я, уже ощущая зуд.

“Ну, сказала она, вообще-то не ношу.”

Биффо бросил на нее самый завлекающий взгляд: “Ну, тогда, может, ты пойдешь с нами, и мы подыщем тебе парочку. Уверен, мы без труда найдем твой размер.”

Вернувшись на Оукли-стрит, мы познакомились с ней поближе и сообщили, кто мы такие, а потом исполнили свое обещание. Поднесли ей холодный напиток и горячую самокрутку и показали ей нашу чулочную коллекцию, и она примерила парочку. Потом Биффо сам сделал примерку – “показал самую суть”, как мы все это называли, все еще под впечатлением от его величественного инструмента, – а потом, не в силах больше сдерживаться, мы насиловали ее пока ей не настало время идти обратно в школу. Она ушла, спросив, когда ей можно будет придти и поиграть еще. Они все возвращались. В те времена авантюризм распространился по всей стране.

Так и шло: не только секс, но все эти чувственные, спонтанные, творческие чары, заворожившие меня и моих друзей в то время и в том месте.

А это действительно было другое время: изысканные и прекрасные одеяния, утонченные блюда, блистательная музыка, озарения моих поэтических вечеров, которые действительно остались самыми лучшими моими воспоминаниями. Не каждый получает возможность насладиться в собственном доме выступлением своих любимых артистов – лучших в мире, – впервые представляющих свои новые работы современникам – возможно, лучшей в мире аудитории.

На Оукли-стрит было замечательно, но Челси не был всем земным шаром. Конкретно, он не был Нью-Йорком, он не был королевством Дэвида, а я все еще была подданной этого королевства, так что время от времени мне приходилось покидать Лондон и отправляться туда, где был Дэвид (на самолете: я не разделяла его паники, что страшный дядя заберет меня, если я поднимусь в небо).

Где бы Дэвид ни оказывался, везде становилось кокаиново-холодно и часто очень странно, но все же быть с ним имело свои плюсы. В смысле личной жизни он забился в угнетающе маленькую норку существования в неустроенном отвратительном темнокаменном доме на Западной Семнадцатой улице вместе с бандой верных подхалимов, и это было ужасно грустно; его жизнь превратилась в сплошное одинокое обдалбывание и одержимость работой, и больше ничего. Но, конечно, вся эта энергия, которую он выплескивал в работу, сотворила чудеса для его профессиональной жизни. Его новая музыка была великолепна. “Diamond Dogs” – и альбом, и турне – были его самой честолюбивой затеей, и они имели огромный успех.

Весь проект, от концепции альбома до отточенной Дэвидовской хореографии и духзахватывающих тур-декораций Джулза Фишера, стал настоящим триумфом. Основная идея, с ее узором из сай-фай-шок-тоталитарно-мутантских тем, был блестящим синтезом Кафки, Дали, Жене, Берроуза, Хаксли и прочих андеграунд-мыслителей, связавшихся воедино у Дэвида в голове; он сделал блестящую работу, переведя их идеи на язык хорошо раскупаемого, духовно объединяющего рок-н-ролльного театра. Песни были крепки, умны и эффективны: высокоэнергетический рок во всей своей ритмично-мелодичной красе. Группа – восемь инструменталистов и двое танцоров/подпевщиков – была замечательная. Костюмы и хореография – потрясающие. Декорации, освещение и спец-эффекты – просто не от мира сего. Никто до этого в роке никогда и не думал отправиться на гастроли с чем-то даже отдаленно напоминающим такую монументальность: все равно что каждый вечер монтировать и демонтировать бродвейское шоу. Дэвид не просто выступал с концертом: он был звездой многопланового драматического спектакля, первой рок-оперы, спродюсированной и исполненной как таковая. Когда он поднимался на сцену в Бостоне или Кливленде или где-то еще, он не просто представлял свои песни; он пел истории в фантастическом городе во вневременном времени.

Для рок-фэнов это была совершенно новая неосвоенная территория – не совсем неожиданное направление, принимая во внимание давно усиливавшуюся Дэвидовскую театральность, но все же революционное. До “Diamond Dogs”-турне фэны вынуждены были довольствоваться своими собственными визуальными фантазиями, какие только способен был вызвать самый обычный концертный зал. До Дэвида существовали лишь свето-шоу Пинк Флойд и психоделической братии из Сан-Франциско. А вот после Дэвида возникла целая куча разного рода придумок вплоть до сегодняшней поп-театральности типа Майкла Джексона, но не думаю, что когда-либо было что-либо, способное сравниться с “Diamond Dogs”. Множество спектаклей были размашистей, а их обеспечение дороже, но ни один из них не был умнее. Ни в одном из них не было столько смысла, ни один из них не доносил так эффективно этот смысл до зрителя.

Так что шоу было настоящим нокаутом и бестселлером; на каждом проданном месте сидел завзятый Боуифэн. С другой стороны, выступления Дэвида были неровны. Временами, когда кокаин работал на него, он был просто блистателен – почти так же хорош, каким он был без кокаина. В другой раз, если он недостаточно был под кайфом, или же был под кайфом слишком долго или же этот кайф уже успел перейти в паранойю, он пропускал слова, забывал движения и вообще халтурил. Но что потрясало, так это то, что его голос остался таким же сильным: не представляю себе, как это могло произойти, учитывая объем химикалий, количество сигарет и отсутствие сна. Его артисты тоже держались молодцом (эти люди просто велики), так что шоу срабатывали, не смотря ни на какие подвохи с его стороны. Он проделал такую блестящую работу, создавая и налаживая весь спектакль, что его личное выступление оказывалось просто вне оценки.

Он умел собраться с силами, когда это действительно было важно. Два его выступления в “Мэдисон Сквер Гардене” – воистину большое дело в мировом медиа-центре и его теперешнем родном городе – были настолько хороши, насколько только возможно было. Он был оживленным, энергичным и воодушевленным оба вечера, особенно во второй, когда в списке гостей Ар-Си-Эй и “Мэйн Мэн” были все важные нью-йоркские птицы – звезды, критики, кто угодно.

После второго концерта состоялась большая вечеринка в отеле “Плаза”. В те времена никто достойный внимания даже не помышлял выступать в Нью-Йорке, не устроив разорительной разгульной вечеринки как минимум в “Плазе” – глиттер был благосклонен к замечательным манхэттенским отелям. Я запомнила это событие из-за царившего там праздничного настроения и собравшихся милых людей – Хельмута Бергера, Рудольфа Нуреева и Хирама Келлера, – а вот о том, что считается теперь гвоздем этого вечера у меня очень смутные воспоминания: о том, как Дэвид исчез в шкафу-кладовке вместе с Миком Джэггером и Бетт Мидлер, и оставался там что-то между 30 минутами и часом.

Кажется, это сочли стильным, интригующим или еще-каким-то. Я – нет. Для меня это было простым примером грубости, эгоизма и наркозависимости. Я даже не была удивлена. Дэвиду, так замечательно продержавшемуся оба представления, теперь, по-видимому, нужно было как можно скорее сорваться с цепи, и Мик был его всегдашним дружком-приятелем, а Бетт – ну, хорошими манерами она никогда не отличалась, верно?

Не могу даже определить природу эго, нуждающегося в таких странных ситуациях: собрать вокруг себя кучу интереснейших своих современников вместе с важнейшими своими деловыми партнерами и самыми знаменитыми в мире сплетниками-журналистами, а потом продемонстрировать свою развращенность самым вопиющим и оскорбительным образом.

Ну да, я думаю, они получили, что хотели, эти трое. Когда они наконец выбрались оттуда, они выглядели обдолбанными в дым, так что даже не могли слова сказать, не навлекая на себя подозрений. Впрочем, это-то им и нравилось, я думаю.

Было замечательно уехать из Нью-Йорка. Это всегда хорошо, но в те даймонд-дожьи дни казалось особым облегчением.

Бегущая впереди открытая дорога, например, была освежающей переменой: лимузин урчит с постоянной скоростью в 75 [миль], мощная фигура старого доброго бруклинца-бодигарда Тони Масиа за рулем, Детройт остался позади, за нами раскручивается междуштатная магистраль, где-то впереди – Сент-Пол, Миннеаполис, раскинувшийся лунный небосвод, мощный телескоп нацелен в летнее ночное небо со своей трехногой подставки, инопланетяне где-то там наверху понимают, возможно, что мы не собираемся причинить им зла, что НАМ можно доверять...