Чтение онлайн

– Тебе, Иван Юрьевич, жалую пять деревень с уделов старицких!
– Объявила Шигоне радостная Елена Глинская перед боярской думой, но в кругу малом, ближнем – Иван Овчина-Телепнев, Шуйские Василий с Иваном да князь Дмитрий Бельский.

– Честь великая! – Поклонился ей Поджогин. Помедлил, но решился. – Хоть и гнева твоего страшусь, но дозволь просьбу высказать.

Кивнула благосклонно:

– Говори, Иван Юрьевич, ни в чем отказа тебе не будет!

– Дозволь уж тогда деревни тобой жалованные обители Волоколамской отписать. Грех на душе моей лежит. Тянет, словно камень на шее. Согрешить пришлось пред образами святыми, клясться именем Божьим, когда разговоры разговаривал с князем Андреем Ивановичем.

– Ты волю мою исполнял, Иван Юрьевич, и клятвопреступник здесь не ты, а князь Андрей, ибо он раньше тебя крест на верность Иоанну целовал пред умирающим мужем моим и боярами ближними! – Вспыхнула сначала. Затем успокоилась.
– Понимаю тебя… - взгрустнула притворно княгиня, даже слеза выкатилась, - я тоже греха смертного не желаю, оттого князь Андрей Старицкий жить будет ровно столько, сколько Господь ему отпустит. А с деревнями жалованными ты сам волен решать.

Бояре Шуйские неторопливо выехали через Боровицкие ворота. Кони могучие, седла черкасские, вместе со сбруями серебром богато расшиты. Кафтаны из сукна заморского, соболями оторочены, шапки горластые – знак боярский надеты несмотря на теплынь. Чуть впереди старший – Василий Васильевич. За ним, в полконя отстав, младший – Иван. На поклоны прохожих лишь он кивком отвечает. Старший в раздумьях. Глаза вроде сонные, веки опущены, словно дремлет, но коль глянет, остолбенеть человек может от свирепости взгляда. Очнулся Василий Васильевич от раздумий, поманил Ивана к себе. Как всегда немногословен:

– Бог нас милует. Скоро наш черед. Полгода, не более, Старицкому положу. Езжай в лес, к кому сам ведаешь, ловчие дорогу знают, доведут. Возьмешь, и… следов не оставляй. Мне недосуг, в Москве останусь. Смотреть теперь надо в оба.

– Когда ехать-то?

– Не откладывай, назавтра собирайся. Когда время придет, чтоб не метаться, а под рукой нужное иметь!

С первыми лучами солнца выехал Иван Шуйский с ловчими. Верстах в двадцати к северу от Москвы свернули с дороги. Осталась позади серебристая речная излучина, рощи кудрявые, луга сочные, зеленые и пашни, налившиеся полнокровным семенем, начались леса дремучие заповедные. Тропинка все слабее и чуть заметнее, пока вовсе не исчезла в густом и пышном мохе. Вперед пошли опытные ловчие, по засечкам лишь им ведомым. Деревья становятся толще и выше, захватывая своими могучими кронами весь свет солнечный, оставив внизу один влажный сумрак. Ни дуновенья ветерка, ни пения птиц. Замерло все, словно светлая мертвая ночь опустилась на землю. Лишь змеи и другие неведомые гады, тускло блеснув чешуей, нарушают гробовую тишину своим шипением, да лошади отзываются тревожным храпом, кося глазами на уползающего смертельного врага.

Заметив очередную гадюку, юрко выскользнувшую из-под копыт, Шуйский крестится. Предание о смерти князя Олега вспомнилось. Жутковато стало.

– Далеко еще? – Не выдерживает пугающего молчания леса боярин, шепотом спрашивает своих людей.

– Саженей двести, после перелесок, а уж там… недалече – Глухо отзываются откуда-то спереди.

И точно. Дубы столетние вдруг кончились, в лицо плеснуло холодным духом болота, закружились косами березы, темные сырые осины склонились, кривые сгорбленные ели потянули к путникам крючковатые иссохшие лапы. Все сильнее ощущалась прохлада могильная, туман задымился, поднявшись до лошадиного брюха, и деревья встрепенулись, зашевелились, то поднимая ветви к небу, словно хлестнуть угрожая, то опуская вниз, дорогу загораживая. Путники словно потонули в чаще перелеска, и лишь сухой треск ломаемых перед боярином ветвей говорил о том, что они не стоят на месте.

Наконец, утомленные они вышли на край болота и остановились. Один из ловчих плетью показал на чуть приметный бугорок сруба, обросшего мхом настолько, что очертания бревен лишь угадывались, вился дымок, хотя никакой трубы видно не было, произнес чуть слышно:

– Здесь ее лачуга! – Его рука тянется ко лбу, осенить крестным знамением, но ловчий сдерживается, опасаясь боярского гнева.

Шуйскому помогают слезть с коня. Он достает из-за пояса две загодя приготовленные рукавицы. Одна кольчужная боевая, ее боярин одевает на левую руку, другая сшита из толстенной рогожи – на правую. На широком поясе у боярина закреплен особый рогожный мешок, рядом висит большой охотничий нож.

– Здесь ждите! – Шуйский отдает последнее приказание и, не оборачиваясь на перекрестившихся за его спиной холопов, медленно идет к жилищу ведуньи. Подходит ближе, внимательно всматривается, стараясь понять, где вход в лачугу, наконец, видит его.

Замерев перед заросшей мхом дверью, боярин боязливо и богохульно сотворил несколько раз крестное знамение, и бегло прошептал короткую молитву, что подобало бы в случае святости и чистоты душевных помыслов, а не того дела, которое его привело сюда. Шуйский крестился и молился, избавляясь от собственного страха. Поборов себя, боярин осторожно постучал. Услышав какое-то ворчанье, толкнул дверь и шагнул за порог. Очутившись в душной, продымленной клети, наполненной странными, далекими от благовоний, если не сказать просто отвратительными запахами, исходящими от уже высушенных, выпаренных и еще варящихся на огне трав, корней, животных и гадов, князь Иван было прикрыл нос рукавицей, но тут же отдернул руку, словно толстая рогожа уже была испачкана в чем-то смертельно опасном. Пришлось подождать, пока нос привыкнет к смраду, а глаза к темноте. В глубине клетушки виднелось странное сгорбленное существо, окутанное паром, вырывающимся из-под крышек горшков с неведомым зельем, что кипели на открытом огне. Ведьма поворачивается к гостю, он видит ее перепутанные седые волосы, крючковатый нос, красные разбухшие веки, из под которых сверкают каким-то необычным блеском глаза. Слова, вырвавшиеся из ее рта, похожи на клокотанье кипящей смолы:

– Волей или неволей пожаловал ко мне боярин?

Шуйский опешил:

– Ты, ведьма, говори, да не заговаривайся!

Смех старухи напоминал мокрый кашель:

– Брат послал что ль?

Боярину стало вовсе не по себе. Откуда признала, что он тоже Шуйский?

– Иль самого зубная скорбь обуяла? Али немощь мужская приключилась? Заговоры хорошие знаю… От Антипа, да от дуба булатного…

Шуйскому и в правду чудиться, что заныли зубы. Даже челюсть потрогал – не мерещиться ли? Он словно в полусне пребывал. Словно чары неведомые на него опустились. Старуха между тем продолжала клокотать:

– Иль за злом ко мне путь проделал? Может, передумаешь? Подождешь денек-другой, молитвы почитаешь, зло и сгинет, как нечистая сила?

– Ты и есть нечистая сила! Ведьма косматая! – Опомнился боярин.

– Коль ведовством обладаю, вестимо, ведьма… - Копна седых волос закачалась.
– Ну говори, скорей, чего надобно, недосуг мне тут с тобой…

– Яды нужны. Разные. Перво-наперво, чтоб подольше мучилась, - Шуйский осекся, поправился, - мучился, да на хворобу известную, чтоб смахивало, но лекари до истины не додумались.

Старуха подняла глаза к закопченному потолку:

– И не жаль молодую? В самом соку баба! Ей бы жить, да поживать, еще деток рожать! Зло, знамо, удумали с братцем… сироток оставляете…

Боярина пробил холодный пот. – Ведьма! Истинный Бог, ведьма. Насквозь все видит. – Шуйскому страшно стало. Бежать бы отсюда поскорей, да, как брату на глаза покажешься. Эх, Василий… раньше-то сам к ней ездил. Отступать некуда. Снимает осторожно с правой руки рукавицу, лезет в мешок, что на поясе закреплен, достает оттуда пригоршню монет, кидает на пол. Рукавицу сразу обратно напяливает. Слабость какая-то в теле, надышался, поди, дрянью всякой. Мысли с трудом собираются. Туман в голове. Кулаки сильно сжимает, разжимает - кровь разогнать по жилам.

– Бери плату и давай, что требуют.

Старуха качает головой, но повернувшись к нему спиной, что-то ищет в темноте, на невидимых боярскому глазу полках. Через мгновение она снова смотрит на Шуйского своим пронзительным взглядом из-под тяжелых разбухших век.

– Нашла? – Сам думает. – Поскорей бы убраться…

– Кхо, кхо… - Клекот в ответ.

– Из чего сделано?

– Кхо! Хочешь все знать, боярин? Ну, слушай тогда: брала я большую жабу, положила ее в кувшин с виперами и аспидами , накормила разок поганками, да лесными бубенчиками – наперстянками и вехами . По кувшину стучала, на огне грела, пока все гады не издохли от жара и голода. Горный хрусталь в порошок истерла, с млечным соком молочая смешала и засыпала. Долго парила и получила два яда – сухой да жидкий. – Показывает два маленьких пузырька. – Какой тебе?

– Какой лучше?

– Да оба хороши! – Беззубо усмехается ведунья.
– Хочешь каплю капни, хочешь щепоть насыпь. Хоть в питье, хоть в яства, хоть в горячие, хоть в холодные – конец один.

– Как скоро?

– Неделю, может с десяток дней, почитай мучиться страдалица будет. Словно горячку подхватит. Ослабеет поначалу, пить запросит помногу, в жар ее кидать будет, потом всеобщее расслабление наступит и отдаст душу Богу или черту. Тебе видней!

– Оба давай! – протягивает руку боярин, рукавицу не снимая. Пузырьки принял, в мешочек из толстой кожи опустил боязливо.