Чтение онлайн

– Чего еще тебе надобно, лиходей-боярин?

– Другой яд. Чтоб через мгновенье сдох, тот, кто примет.

Старуха поворачивается, снова шарит среди своих горшков, что-то отодвинула, снова задвинула, заслонив все спиной. Оборачивается, протягивает еще один пузырек Шуйскому.

– Примет кто, упадет тотчас с диким криком, дыханье встанет, слюна кровавая запенится.

– А это из чего сделано?

– Больно ты любопытен боярин… И зачем тебе мое ремесло? Нечто будешь ходить вместо меня по болотам гиблым собирать вехи, водосборки, иль в прелой листве ковыряться – тысяченожек отлавливать?

– Коли спрашиваю – знамо надо!

– Листья тут вишневые, кора от черемухи, да яд с ножек тварей, что в гнилье лиственном шариком сворачиваются.

– Давай! – Опять протянул руку в рукавице, но убирать в мешочек не стал. Раздумывал.

– Все? – Спрашивает старуха. – Недосуг мне тут с тобой. Видишь, - кивает на очаг, где кипели горшки с неведомыми отварами, - работы полно.

– Успеешь! – Хмурится Шуйский. – Скажи-ка мне лучше средство, чтоб от гнева великокняжеского уберечься.

Старуха хрипло захохотала и опустилась на лавку перед очагом:

– Пришел за отравой, а сам страшится! Кхо-хо-хо…

– Ну, ты! Ведьма! – Боярин разозлился и одновременно покраснел от собственных сомнений. – Говори, когда спрашивают! А не то…

– Что? На костер сподобишь? В клетке железной сожжете с братцем своим? А как не успеете? Как люди великокняжеские перехватят? Да правду про вас многую узнают?

– Ладно, старуха! – Примирительно буркнул. Но вспышка злобы помогла, сняла оцепенение чар колдовских. Шуйский тряхнул головой, остатки дури прогоняя. Почувствовал прилив сил в себе. Пора заканчивать. – Скажи, коль просят, про гнев княжий.

– Проще простого. – Усмехнулась колдунья. – Добудь правое око орла, в Иванов день пойманного, на распутье выйди, проколи иглой тонкой, зашей в тряпицу и носи под левой подмышкой. И все тебя минует… - Опять захохотала, разинув рот. Шуйский тут же шагнул к ней, пузырек, что в рукавице зажат был, с размаху вколотил в темноту зева, тут же перехватил старуху за подбородок, железной перчаткой, что на другой руке была, ударил со всех сил по носу, ломая кости и раздавливая стекло. Ведьма дернулась, сильно толкнула боярина, на ногах еле устоял, завизжала пронзительно, но тут же упала на пол, заскребла руками, землю ко рту тащила. Шуйского передернуло, но он справился, наклонился, внимательно смотрел за конвульсиями. Старуху вывернуло судорогами на спину, изгибало, изо рта текла кровянисто-пенистая слюна. Еще мгновение и она замерла, таращась в потолок остекленевшими выкатившимися из орбит глазами.

Шуйский резко развернулся, вышел вон. Жадно заглатывая свежий воздух, спешно к своим направился. Ловчие, кучкой рассевшиеся неподалеку, заметили боярина, вскочили тотчас на ноги.

– Едем! – Кратко приказал, оперся на подставленные руки, забрался в седло. С болота донесся непонятный звук. То ли корова промычала, то ли застонал кто…

– Господи, пронеси! – Закрестились ловчие, торопливо поднимаясь на лошадей. – Болотник никак заманивает…

В конце марта занемогла Елена Васильевна. Лихорадка приключилась. Горела вся, словно пламенем объята. Металась на кровати пуховой, за голову держась от боли нестерпимой. Ни облегчения тебе, ни сна спасительного.

– Пить! Пить! – Просила бесконечно.

Князь Овчина глаз не смыкал, сам подавал чашу с водой прохладной. Вызвали лекаря-немчина. Тот жилу на руке пощупал, до лба больной дотронулся, помолчал, подумал, изрек:

– Typhus! Пить. Много пить.

Елена бредила, звала сыновей, но лекарь отрицательно покачал головой:

– Nein. Kann nicht. Das ist sehr gef;hrlich. – и добавил по-русски, - отшень опасный хворь.

Не приходя в сознание в седьмом часу ночи 3 апреля Елена Васильевна Глинская скончалась. Наступило время Шуйских.

– Ваньку Овчину в железо. Аграфену, сестру его, в Каргополь, в монастырь упрятать! – Распорядился Василий Васильевич.

– А что после с Ванькой? – Переспросил младший Иван Шуйский.

– В части дробные иссечь и псам на съедение! Челяднина сюда! – Притащили мужа Аграфениного. Зыркнул на него Немой, да так, что колени задрожали, сами подогнулись, но дети боярские под руки крепко держали, упасть не позволили:

– Коли живот свой дорог, будешь творить, яко скажу. Жену твою в монастырь, тебя ныне дядькой великокняжеским делаю. А не согласен, - заглянул в обезумевшие от страха глаза, - обоих собакам скормить велю!

Ворвались, с толпой детей боярских, в сполохах пламени факельного, в покои младого Иоанна. Мальчик горько рыдал по смерти матери, обнявшись с младшеньким Юрием. Тот ничего не понимал и улыбался блаженно. Няньки окружили их, наперебой успокоить старались, плакали, причитали хором. Бояр завидев, прыснули в стороны. Князь Василий рухнул на колени, лбом в пол перед княжичами ткнулся, за ним Иван Шуйский и остальные повалились.

– Измена, государь, везде кругом измена! – Вскричал старший Шуйский, прямо в глаза Иоанну заглядывая, буравя оком страшным.
– Коли мы не присмотрим за всем, так и тебе погибель выйти может. Отравили недруги твою матушку-государыню, сыск ныне великий мы учинили, да опалу большую виновным.

– А мамка Аграфена-то где? – Всхлипывая, спросил Иоанн.

Василий Шуйский дотянулся, толкнул в плечо Челяднина, мол, отвечай отроку.

Тот заблеял, что-то о нездоровье приключившимся. Вспомнил о болезни материной. На нее сослался.

– Не знаю, выживет ли? – Сам боязливо глянул на Шуйского. Но князь даже бровью не повел. Осмотрелся удовлетворенно, хмыкнул:

– Пора, тебе, государь не с мамками возится. Ныне твоим воспитателем будет он. – Хлопнул по плечу Челяднина так, что тот согнулся до самого пола. – Да митрополит в помощь.

– А князь Иван Овчина? – Вдруг вспомнил мальчик.

Василий Васильевич поднялся с колен, шагнул порывисто вперед, обнял княжича, прижал к себе сильно. Зашептал в ухо:

– Он и есть погубитель главный, чадушко мое!

Уткнулся лицом в шубу боярскую и горько зарыдал Иоанн, осознав, что один остался на всем белом свете. Сквозь всхлипывания, донесся злой срывающийся шепот, даже кулачком стукнул в живот боярина:

– Псам его…, на съедение!

– Все сделаем, как велишь, великий князь! – Зыркнул Василий Васильевич на нянек – заберите, мол. Из покоев гурьбой вышли, Шуйский-старший попридержал Челяднина:

– Княжич – твоя забота отныне. Не жизнь, а потеха сплошная должна быть у него. Пусть, как в масле катается, в забавах отказа не ведает. Подрастет – к вину и девкам страсть прививай. До дел государевых ему интереса не должно быть. Да про богомолья не забывай. Вози чаще.

– Как это… - растерялся Челяднин, - и то, и это?

– Именно! Пущай озорничает, девок портит, холоп казнит попусту, грешит побольше, после – каяться, и снова грешить. В блуде греховном, да в покаянии, не до чего другого дела ему не будет. Из угара пьяного да утех срамных - под иконы, грехи замаливать.