Чтение онлайн

Глава 10. Опасная исповедь.

Что может чувствовать мужчина, лишившийся любимой женщины? В тот страшный век, когда люди умирали десятками тысяч, потеря близких, становилась вещью обыденной. Божья кара! – изрекали выжившие. Но она не умерла. Ее забрал другой. Как вещь по праву сильного! Сильнее ли был этот Густав Эрикссон из рода Ваза? Выскочка, поймавший за хвост удачу, пролезший на трон, не поскользнувшись в крови лучших родов Швеции, сложивших голову во время Стокгольмской кровавой бани. Нет, его отца казнили со всеми, но клан Стуре правил этой страной несколько десятилетий, так почему Богу было угодно, что в живых не осталось в нужный момент никого из взрослых мужчин, способных повести за собой. Конечно, Густав ненавидит датчан, как и любой из шведов, но мятежи в Даларне не говорят о всеобщей любви к королю. Многим ли он отличается от Кристиана Датского? Датчанин хоть лил чужую кровь, а этот?

Но Бог с ней, с кровью. Он забрал ту, на которую Сванте молился, боготворил, и она отвечала взаимностью. Слишком велико было счастье! Влюбленные погрузились в него с головой, как в безмятежность сна, не видя, не слыша, не замечая, полагая, что счастье любви такое же огромное, как небо, а оно должно быть размером с воробышка, птахи малой, которую можно спрятать на груди, лелеять, холить, держать всегда при себе и оберегать от толстых грубых пальцев, поросших рыжими волосами, что бесцеремонно вторглись, разорвали невидимые нити, соединявшие души Маргарет и Сванте.

Сколько раз он сжимал рукоять кинжала, движимый одним желанием всадить смертоносную сталь в горло противника. Он представлял, как округляться от удивления эти наглые глаза, как хлынет пульсирующим потоком алая кровь, заливая бороду и камзол, ее брызги теплыми каплями оросят лицо самого Сванте. Он готов подставить кубок, наполнить его кровью врага и выпить, как вино своей утоленной ярости, успев поймать напоследок тускнеющий взгляд Густава.

Ярость, боль, отчаяние перемешались в душе юного Сванте. Но она… Почему согласилась? Разве не могли они бежать куда угодно? Скрыться в любом из множества германских княжеств? Страх перед погоней? Карой? Стал бы Густав посылать своих ищеек по всей Европе в поисках сбежавшей девицы? Успокоился бы с другой! Этому варвару не ведомо слово любовь! Все говорят о гибели, а не смерти первой жены Катарины… Или дело совсем в другом? В продажной сущности женщины, выбравшей трон, власть, богатство? Но Стуре не беднее этого Густава, хоть он и гребет все подряд в казну. Значит, власть, ибо власть слаще денег! Неужели Маргарет не страшит участь Катарины? Неужели она находит утешение в объятиях этого зверя, отдает ему свое тело, позволяя терзать себя, как последняя шлюха? О, как нестерпимо больно думать о своей любимой женщине в руках другого мужчины, представлять, как он вторгается в нее, и она покорно открывает ему свое лоно и дарит ему свои ласки.

Покорно ли? Да, раз она сделала этот выбор! Но как объяснить случившееся весной? Он помнил тот вечер до мельчайших подробностей. Всё: короткую записку, бешеную скачку, когда он несся в имение ее матери, дождь который хлестал в его разгоряченное лицо, молчаливых слуг, указавших ему путь…

Сванте приблизился к низенькой, мужчине по плечо, двери бани. Он почувствовал, как его сердце забилось... Сванте толкнул дверь и пригнувшись вошел в низкий проем. В трех шагах от него в сумерках пара он разглядел двух обнаженных женщин. На полке сидела ослепительная белизной своего тела Маргарет, рядом с ней стояла служанка, которая держала в руках можжевеловую шайку и выливала на нее теплую воду.

– Ты… - прошептала Маргарет. Служанка взвизгнула от неожиданности и стыда пред мужчиной, прикрывшись пустой шайкой выскользнула опрометью вон из бани, оставив влюбленных наедине. Маргарет осталась и смотрела на Сванте смущенно, пристально, медленно подняв и прикрыв руками груди. Он видел ее пылающее лицо, ее обнаженное упругое и плотное тело, светящееся белизной, неуловимо скользкое от жара, о котором мечтал, или скорее угадывал, и которое хотел, жаждал увидеть все до конца.

Маргарет передвинулась вправо, словно освобождая место рядом ему. В полумраке Сванте схватил ее, горячую и мокрую, поднял и положил обратно на полок. Он рвал с себя липкую одежду, стараясь быстрее разоблачиться. Маргарет вытянулась, подняла руки и завела их за голову. Полные груди призывно качнулись и задорно подмигнули Сванте темными зрачками отвердевших сосков. Она звала его… Будто живые, мокрые доски прогнулись под тяжестью тел. Он нашел ее рот, и целуя, почувствовал, как от ее мокрых волос жарко пахнуло можжевельником. Какое это было благоухание! Сванте радостно вторгся в нее, и, охнув, она впустила его… Он обладал своей любимой женщиной, единственной и желанной, какое это было блаженство… Потом, они лежали обнявшись в жаркой тьме и слушали тишину. Он вспомнил, что Маргарет чужая жена и осторожно спросил:

– Мы совершили грех?

Он почувствовал, как она покачала головой, ее мокрые волосы защекотали его лицо, она прижалась еще крепче и прошептала:

– С тобой – нет!

В этом удивительном успокоении тела, в душе Сванте вдруг почувствовал вспышку себялюбивого мужского дьявольского любопытства – отчего ее голос звучал так беззаботно? От любви к нему? Или из желания досадить Густаву, который так грубо вмешался в их планы, уничтожил все грезы и мечтания о счастливой жизни вдвоем? Сванте тихо спросил, несколько смущенный своим вопросом:

– А он?

Маргарет шумно вздохнула, помедлив с ответом:

– Об этом я забочусь сейчас меньше всего! Кого ты имеешь в виду? Густава? Мне все равно сейчас. А Господу не в чем меня упрекнуть! Только лишь в любви к тебе! Но я с радостью снесу его недовольство.

– Маргарет, любимая… - Сванте приподнялся на локте, стараясь в полумраке заглянуть в ее глаза, - давай сбежим от него. Уедем туда, где мы сможем быть только вдвоем, где никто будет не в силах помешать нашему счастью?

Она молча покачала головой и вместо ответа впилась горячим поцелуем в его губы, вызывая новый вихрь вожделения.

Снова и снова он переступал порог бани, где ждала его Маргарет… Сколько минуло времени с той ночи? И ни разу, ни словом, жестом, улыбкой или взглядом Маргарет не намекнула, не позвала, не подпустила больше к себе, очертив невидимый круг, словно чуралась Сванте. Может ее слова, сказанные тогда в бане, были обычным женским коварством, желанием убедиться в его любви, насладиться его страданиями и собственной властью над ним, подразнить… или это ее похоть, огонь сладострастия и обладания несколькими мужчинами сразу, и она просто порочна? Или это была ее месть Густаву, а орудием мщения избран он – Сванте? Или он не смог удовлетворить ее, как женщину и стал неприятен? Нет, она не могла притворяться! Он чувствовал, как трепетало ее тело, он ощущал те сладострастные судороги, что пробегали по ней. В ушах звучали ее стоны наслаждения и радости. Но почему она никогда не позволила приблизиться к ней? Почему отворачивается в сторону от его пристального молящего взгляда? Почему, завидев его, тут же уходит прочь, сославшись на выдуманную, (он не сомневался в этом), необходимость.

В конце прошлого года у них с Густавом родился сын. Это добавило горечи Сванте. Теперь она еще крепче связана с Эрикссоном. Теперь все надежды рухнули. Плоть рыжебородого, соединившаяся с плотью его женщины, поставила точку в любви. Точку ли? Вспыхнувшая холодная ярость не могла загасить жар его чувств. Слепой от ненависти Сванте призывал на помощь Бога и одновременно все силы ада, кощунствуя, молясь, богохульствуя, раскаиваясь, призывая проклятья на королевскую чету, и выпрашивая для себя любви Маргарет. Но можно ли быть такой жестокой? Поманить и оттолкнуть потом, как надоевшего щенка? Боже, кто поймет суть этих женщин, которые используют мужскую любовь, как поводок для собак во время охоты! Его можно сделать длиннее, за него можно подтащить к себе…

Боль утихала, сменяясь осознанием безысходности, безразличия к жизни, вспыхивала вновь, когда он видел Маргарет, уходила в глубину души, но не умирала, а таилась, чтобы выплеснуться вновь, иглой пронзить сердце в мыслях и наяву.

Она видела страдания Сванте, она сопереживала ему, но что могла Маргарет сделать, понимая всю ту смертельную опасность для нее, сестры, матери, исходящую от рыжебородого Вельзевула. Она подарила своему Сванте лишь ночь любви… А после, отворачивалась, видя страстные взгляды, прожигавшие ее спину, она унижала его, не желая этого, ей хотелось протянуть руку, обнять, поцеловать… она отталкивала его. Может зря она совершила тот опрометчивый поступок, подарив ему надежду и ожидание? Теперь ей страшнее вдвойне, втройне, потому что она знает правду о сыне… Но как, как облегчить страдания несчастного Сванте? Боже, как это опасно! Если хоть одна живая душа узнает, если это дойдет до Густава, в бешенстве король не оставит никого в живых. Погибнуть все, кто хоть как-то сопричастен к этому. Не будут пощажены даже слуги. Но если Сванте поклянется молчать, то осознание того, что ее первенец его сын утешит возлюбленного, уменьшит боль, подарит радость отцовства, даст Юхану надежного преданнейшего друга, покровителя, который сможет помочь ему даже взойти на престол. О, это должно успокоить Сванте, он будет знать, как глава клана, который правил Швецией, что вновь его род вернулся на престол. Ей жаль было Эрика, несчастного ребенка несчастной матери, но родной сын и его судьба были превыше!

Она решилась… Никаких записок, только встреча, с глазу на глаз, сердце к сердцу.

– Найди мне господина Стуре. – Приказала королева служанке. – И постарайся сделать так, чтобы никто, никто – она повторила твердо, - не помешал нашему разговору.

– А король, моя госпожа? – Прозвучал настороженный вопрос.

– Густава не должно быть в замке. Он с утра собирался на охоту, и я слышала, как он покидал Тре Крунур со своими англичанами.

С замиранием сердца Сванте переступил порог покоев королевы. Зачем она его позвала? В сумятице мыслей пробивалась главная, отрицавшая все прочие версии – он мог думать только о любви.