Чтение онлайн

На том и порешили. Дума работу закончила. Дело к обедне шло, о том колокола заблаговестили, бояре заторопились, по каменным ступеням резво на двор спускались, но местничество строго соблюдали – Шуйские первыми, за ними остальные прошли. Отведя брата чуть в сторону, Василий Шуйский шепнул:

– Ты не мешкая, отправь человека верного к Старицкому. На словах ему скажет: «Заманивать тебя, князь, будут - сам Овчина уговаривать поедет!» Пусть Андрею участь брата напомнит и надежду на Новгород даст, а Шуйские, мол, поддержат. Его холопы пускай грамоты сочинят и разбросают: «Великий князь - младенец, служите вы люди русские только боярам, идите ко мне, к князю Старицкому, и я вас жаловать буду». Коли такое письмо прелестное до Ивана Телепнева и Елены дойдет, считай, для князя Андрея дни последние сочтены будут. Мятеж и измена налицо, дорога ему одна – на тот свет за братом вдогонку.

– А как не дастся Андрей им в руки?

– Так не Овчина ж заманивать будет… Шигона! А он мастак на эти дела. Соломонию Сабурову кто от мужа оторвал и в монастырь упрятал? А баба ведь всегда сердце чует, когда ее что касается! Ан нет, поверила Шигоне, обманул хитрец, довез и постриг совершил. А князь Андрей – телок. Не ему с Поджогиным тягаться. Когда Старицкого в темнице уморят, тут мы один на один с Ванькой Оболенским останемся. Далее, по-нашему будет. Это я тебе говорю!

– А как Шигона прознает, что от нас человек ездил?

– Так я ему сам об этом скажу! – Усмехнулся старший брат. – Прямо сейчас. – И оставив Ивана, тут же подхватил под локоток Тверского дворецкого, оказавшегося неподалеку, что-то зашептал ему на ухо. Шигона насторожился, слушал внимательно. Переспросил раз-другой, получил ответы, коротко кивнул и отошел к своим холопам, что почтительно ожидали хозяина в сторонке, придерживая лошадь дворецкого за позолоченные кольца узды. Поджогин легко вскочил в седло, опершись на вовремя подставленные руки. Некоторые бояре также поднялись на коней, кто-то уселся в повозки, вперед проскочили скороходы с криками «Пади! Пади!», разгоняя люд московский в стороны, и процессия тронулась. Все, кто попадался на пути, скидывали шапки, до земли кланялись.

Глава 2. Русский солдат короля.

Овдовевший король Густав женился. Наконец-то, закончились свадебные торжества, из шума и суеты которых Гилберт запомнил лишь долговязую смущенную невесту, несчастное лицо неудавшегося жениха Сванте Стуре, у которого ее отобрал король, и как всегда громогласного и развязанного Густава, отпускавшего по любому поводу сальные шутки, сводя их всех к тому, что он ожидает от посещения супружеской спальни. Один раз его выходки попыталась оборвать мать невесты, Эбба Эриксдоттер - строгая женщина средних лет в черном монашеском одеянии, и даже бросила ему что-то резкое в лицо, отчего сидевшие неподалеку приближенные короля, поневоле все слышавшие, оторопели и замерли. Гильберт находился на значительном расстоянии от королевского стола и мог лишь наблюдать за происходящим. Видимо, было произнесено нечто такое, что никто и никогда не осмеливался сказать Густаву, а если и случалось, то это были бы последние слова такого смельчака, хотя сейчас богатый свадебный наряд короля не предусматривал наличие любимого боевого молотка. Все замолчали и замерли в ожидании ужасного. На столе было достаточно золотой и серебряной посуды, способной в мгновение ока превратиться в смертоносное оружие в могучих руках Густава. Английские солдаты, расставленные по периметру зала, (и Гилберт в их числе), заметили знак тревоги, поданный капитаном Уорвиком, насторожились и крепче сжали оружие в руках.

Но король лишь усмехнулся, наклонился к монашке, приходившейся ему троюродной сестрой, и что-то нашептал ей на ухо, отчего та вся напряглась, потом вспыхнула, опустила голову. За мать хотела вступиться младшая дочь - Марта, здоровенная девица, своей фигурой напоминавшая германского ландскнехта, но Эбба не позволила. Встрепенулась, взглянула на дочь словно пришпилила к креслу, и вновь опустила голову, так и оставшись сидеть до конца продолжившегося пиршества, уже не обращая внимания ни на что.

На рассвете, наконец, все закончилось. Молодые удалились в королевские покои – бывшая спальня покойной королевы Катарины теперь стала обителью маленького принца Эрика. Стража сменилась, и капитан Уорвик устало махнул рукой тем, кто отстоял свои часы:

– Расслабьтесь, ребята. Ваша очередь отдыхать. До завтрашнего утра все свободны.

Оставив щит и копье в оружейной, Гилберт тут же отправился домой. Он быстро вышел из ворот замка, где скучали два немецких ландскнехта, проводивших его недобрым взглядом, но он, не обращая на них никакого внимания, по привычке сначала свернул в другую сторону, к морю. Это был его ритуал – выйти на берег, снять шлем, подставить голову тугим и прохладным порывам ветра, вздохнуть полной грудью свежий воздух, наполненный солоноватой взвесью брызг, очистить себя от запахов замка, снять с плеч тяжесть каменных сводов, протереть глаза, уставшие от вечной копоти факелов, освещавших днем и ночью замковые коридоры. Это были минуты очищения и раздумий.

– Кто я? Русский? Англичанин? Недоучившийся монах, не принявший обета и ставший солдатом? Но и монахов больше нет! Католик? Лютеранин? Православный? Во что я верю? В кого?
– Нет, вера осталась. Своя, родная, православная, спрятанная в глубине души, за теми крошечными иконами, что Любава бережно хранит в уголке их спальни – Пресвятая Богородица и Св. Николай Угодник. Она когда-то привезла их с собой из Новгорода, и Гилберт, ночуя дома, всегда видит, как истово молится любимая жена, слышит, как она благодарит Небесную заступницу и Мир Ликийского Чудотворца за все их благодеяния, за избавление и спасение ее и Бенгта от страшной участи, что грозила им в Море, за встречу с Гилбертом, за дочь, родившуюся в браке. Он тоже крестился и молился этим иконам, но почему-то ему нравилось бывать в Стуркюрка, в том самом соборе, куда привел его в первый день пребывания в Стокгольме отец Мартин, к Святому Георгию. Ведь именно здесь несколько лет назад решилась его судьба. Помимо дома и замка, было два места во всем Стокгольме, куда заглядывал Гилберт. К своему тезке и небесному покровителю - Святому Георгию и сюда, на берег.

Здесь ему виделась Русь далекая, неведомая, растаявшая в бездонной глубине северных небес, но манящая, всплывающая образами – вспышками памяти. Она выплывала откуда-то из утреннего тумана, серой океанской волной вздымая ладью души и сбрасывая в провалы водяных ухабов. Треск бортовой обшивки, от которого замирало сердце и екало в груди, вынуждал обернуться назад, на мачту, выстояла ли под напором ветра… Мозолистые руки отца, пахнувшие рыбой и дегтем, спокойный взгляд голубых глаз из-под мохнатых бровей, медный крест на потертом кожаном ремешке, бьющийся в грудь с каждым рывком натянутой снасти, да чуть заметная, упрямо пробивающаяся через густую бороду, улыбка… Он подмигнул ему на прощанье, уходя на казнь, когда мальчишку оторвали от пленных рыбаков… Моргнул одним единственным глазом, второй был залит кровью. Отец Мартин, усыновивший мальчишку, давший ему не только новое имя, но и свою родовую фамилию, монастырь, ставший на долгие годы его вторым домом, и вот теперь он здесь, в Стокгольме, он - англичанин и служит тем, кто убил его отца… Здесь его дом, здесь женщина, судьба которой, ничуть не легче, а может и горше его, забросила туда же, чтоб они вместе обрели покой и счастье вдвоем, вдали от ставшей призрачной русской земли. И лишь на берегу, под резкими порывами осеннего ветра, под крики чаек, срывающих вместе с пойманной рыбой, седую пену волны, чтобы рассыпать ее бисером брызг и бросить в лицо, вспоминалась Русь далекая и недоступная… Неисповедимы пути Твои, Господи… Сколько лет минуло?

Коротко стриженную – по монастырской привычке голову и щеки приятно обжигал холод брызг, швыряемых в лицо порывами ветра, они застревали в золотистых кудряшках бороды, ощущались вкусом соли на губах. Улла – Любава… Называться русской может только она, для Гилберта это слишком опасно. Но можно всегда сказать, что он знает этот язык от жены. Отец Мартин хранил тайну свято, да и где он… как уехал тогда в Рим, больше ни одной весточки и не было от него. Поговаривали, что их корабль разбился у датских берегов, многие погибли… Жив ли старик? Вряд ли. Иначе бы написал. Последний, кто еще мог рассказать о его судьбе, был рыцарь Андерсон, но он умер два года назад, как удалось узнать Гильберту. Теперь он истинный и полноценный англичанин! Точнее, он им стал, со слов капитана Уорвика. Старый вояка, как-то заметил ему:

– Ты хороший солдат, Гилберт, но ты плохой англичанин!

– Почему, сэр?

– Потому что ты не умеешь стрелять из лука!

– Я учился в монастыре!

– В монастыре учат молитвам, мой мальчик. Правда, признаю, что помимо этого ты неплохо овладел и мечом, словно у вас была не доминиканская обитель, а орден каких-нибудь рыцарей-тамплиеров. Но у вас не было доброго английского лука и настоящего учителя. Пожалуй, я сам научу тебе главному воинскому искусству нашей старушки Англии.

Стрельба из лука сначала казалась Гилберту детской забавой. Она хорошо ему удавалась, и скоро он настолько овладел этим искусством, что многие из его товарищей англичан приходили полюбоваться. Он мог стрелять до бесконечности, пока перед глазами не начинала расплываться мишень, а руки и плечи подрагивать от усталости. Так он стал стрелять лучше всех.

– Теперь, парень, ты настоящий англичанин! – Буркнул довольный капитан, похлопав по плечу.

Англичанин… Свежий воздух омывал его своими порывами от той грязи, что незаметно прилипала внутри крепостных стен, от висящего запаха конского навоза во дворе замка, от солдатских разговоров о пьянках, девках, стычках с немцами или шотландцами – о чем еще могут говорить люди, ставшие членами братства смерти. Его ждал Дом, Любава, ее счастливая улыбка, радостное сияние глаз, жаркие объятья и поцелуи по ночам, детский смех и забавы. Их дочка Анна, Анника, Аннушка – красавица. Как ходить начала, так сразу все бегом и бегом, лепеча на ходу что-то свое, непонятное. Упадет, поднимется, и дальше бежать, ни слезинки не выронит. Обхватит отца за шею, прижмется к нему, и давай шептать-лепетать что-то в ухо. Улла смотрит на них и тихо улыбается. А душа-то счастьем переполнялась человеческим. Что тут может быть общего с долей солдатской? Друзья-англичане подтрунивали над ним, но в душе, каждый завидовал. Даже старый Джон Уорвик, как-то разоткровенничался: