Чтение онлайн

– Да, милорд!

– Пока ты им платишь деньги, Густав! – Опять язвительно заметил советник.

– Не порти мне настроение своим занудством, Олаф. Деньги, политика, опять деньги, Ганза, Дания, Рим… как мне все это послать к черту? Я хочу, чтоб меня не трогали, крестьяне сеяли и пахали, лесорубы валили деревья, рыбаки ловили рыбу, горняки добывали руду, купцы торговали, и все, все платили бы налоги в казну. А солдаты бы их защищали и получали честно заработанное. Но для этого Швеция должна твердо встать на ноги и внимательно слушать своего короля.

– Но как же без политики, Густав? Ты же видишь, что твоя встреча с датским Кристианом III привела к тому, что он поссорился с Ганзой.

– Я бы с удовольствием прихлопнул бы этого голштинца-датчанина, но несчастье, приключившееся с моей женой, вынудило меня слегка повременить с этой задумкой. Ведь Кристиан женат на сестре покойной Катарины. – Король откровенничал, даже не стесняясь собственной охраны. – Но мне удалось дать ему хорошую оплеуху руками ганзейцев, раскрыв их поддержку его противника Кристофера Ольденбургского. Теперь он начнет с ними войну, а я сразу прихлопну их расплодившиеся по стране конторы, и конфискую все в свою пользу и прощу им свои долги! А заодно и пресеку их торговлю с Московией, они нам сильно там мешают. Я долго терпел, и мои руки были связаны их золотом, точнее моим золотом, которое они из меня выкачивали. Скоро я верну все назад! – Петерсон даже остановился и, чуть отстранившись, изумленно посмотрел на короля.

– Густав… - оторопело произнес советник, - …но долги надо отдавать…

– Да, да! Но только не этим хитрым пройдохам из Ганзы. Они уже достаточно нажились на мне. – Густав похлопал его по плечу.
– И ты это называешь политикой? Это война, Олаф, дело солдатское и ее выгоды! Потому Швеция и должна слушать своего короля-солдата, а не каких-то там Стуре и прочие кланы, королева должна рожать детей, а Густав править! Чему там учит Лютер? Верой спасется народ? Правильно! Верой в меня и Господа! – Король опять увлек советника за собой и продолжил:

– Отправляйся-ка ты к матери Маргарет и договорись обо всем!

– Почему я, Густав? Эбба Эриксдоттер – знатная дама и пожелает ли она беседовать с сыном кузнеца, человеком низкой породы, как считают многие из них? К тому же я сторонник Реформации, а она католичка!

– Но ты же утряс все в Лауэмбурге с Катариной, а там был целый герцог этого вшивого германского лоскутка, хоть и состоявший в родстве с датчанами!

– Я был официальным посланником шведской короны, и мое происхождение было глубоко запрятано под дипломатическим статусом.

– Так придай себе его снова. И потом, ты советник и посланник короля. Неуважение к тебе – оскорбление меня, не думаю, что кто-то, даже набожная Эбба, моя троюродная сестра, рискнет вызвать мой гнев, тем более, когда ей предлагают сделку для души - Маргарет в обмен на монастырь! Что даст ее дочери и ей самой этот Стуре? Я просто прикрою ее обитель, где она оплакивает своего мужа, чья голова отлетела в один день с головой моего старика в сотне локтей отсюда. И где она будет молить Господа о том, что им там, - он задрал вверх толстый палец, - было уютно, как в родовом замке?

Гилберт еще раз вздохнул полной грудью солоноватый воздух – пора было возвращаться, еще раз пройти мимо замка и, свернув налево в город, поспешить домой к жене, к детям. Поторапливая его, внезапно начался сильный дождь – предвестник надвигавшейся бури. Крупные капли забарабанили по доспехам и шлему. Гилберт запахнул плащ, повернулся, и серая громада замка нависла над ним. Ему снова надо было миновать пару немецких ландскнехтов, что так неприязненно посмотрели в его сторону, когда он направлялся к берегу. Особенно один, высокий, чернобородый, так и сверкнул ненавидяще глазами, что-то шепнув наверняка оскорбительное в адрес англичан своему малорослому товарищу, совсем малорослому с типично немецким круглым пивным брюхом. Тот закивал головой в знак согласия. Ветер дул от моря и Гилберт не расслышал слов немца. Но ни один из них не шелохнулся в его сторону, значит, драки затевать они не собирались - хватило ума сообразить, что они стоят на часах у главных ворот замка.

Да и сейчас им было не до него. Немцы с интересом наблюдали, как к ним приближалась, чуть приволакивая ногу, одинокая женщина в темном одеянии. Возраст ее было не определить из-за низко наклоненной головы, закутанной в черный платок. Гилберт слышал, как коротышка спросил чернобородого:

– Куда ее несет, Хорст?

– Какая-то нищенка из провинции. Небось, первый раз в Стокгольме. Заблудилась и не знает, куда идет на свою беду. Судя по походке стара и уродлива, а жаль, можно было бы поразвлечься! – Плотоядно, но с явным сожалением, откликнулся бородач.

– Где? Прямо здесь?

– Зачем! Ты бы, Отто, на часах остался, а я заволок бы ее в караулку… Потом поменялись ролями…

– Halt! – Отто поднял свою алебарду и, перевернув в воздухе, тупым концом толкнул женщину в грудь. Удар был силен. От неожиданности и боли она пошатнулась, на мгновение потеряв равновесие, отчего взмахнула руками, как подбитая птица, но удержалась, застыв на месте и силясь поднять склоненную набок голову, чтобы посмотреть на солдат.

– Куда тебя несет, оборванка? – Презрительно сплюнул ей под ноги чернобородый Хорст. Ей удалось чуть повернуть к ним лицо, глаза женщины широко распахнулись, вспыхнули, казалось, она узнала кого-то из этих двоих, но тут же голова снова опустилась, и тихим голосом она произнесла:

– Я хотела бы видеть кого-нибудь из английских солдат… если это возможно, господа. – Ее дрожащая рука протягивала немцам монету.

– Ты хотела сказать из английских собак? – Зло выкрикнул Отто, продолжавший упираться древком в ее грудь. Чернобородый наклонил голову, стараясь снизу заглянуть женщине в лицо:

– Сдается мне, я где-то тебя уже видел… И ты совсем не старуха… - Произнес он в задумчивости.

– Да пошла она со своими погаными англичанами! – Взъярился другой, видимо имеющий особые счеты с парнями из отряда капитана Уорвика. Его белесое, усыпанное веснушками лицо раскраснелось. Толстые губы кривились от злости. Он снова с силой ударил женщину тупым концом алебарды, так, что на это раз она не удержалась на скользких от дождя булыжниках и упала прямо в черную лужу. Острая боль в груди заставила ее скрючиться. Она лежала неподвижно, стараясь превозмочь ее, не обращая внимания ни на холод зловонной воды, ни на пробегавших неподалеку крыс. Нужно было собраться с силами и подняться на ноги.

Гилберт слышал их разговор и ускорил шаг. Спускать с рук немцам их оскорбительные замечания было нельзя, тем более, что женщина искала кого-то из его товарищей, хотя, затевать свару у ворот замка тоже было не с руки, тем более, что в карауле наверняка сидели еще ландскнехты, но другого выхода он не видел.

– Хох! Пусть валяется в грязи, как ее дружки – английские свиньи! – Отто был рад, что хоть таким способом досадил ненавистным англичанам.

– А ты не боишься оказаться там же, коротышка, и вылакать языком всю лужу до дна? – Оглушительно рявкнул Гилберт, совершенно неожиданно появившийся из-за спин ландскнехтов. Немцы вздрогнули, моментально развернулись, разинув рты от изумления.

Рука Гилберта была уже на рукояти меча, лезвие выдернуто наполовину, показывая немцам, что освободится от ножен полностью раньше, чем это сделают они. Первым пришел в себя чернобородый Хорст. Он не сводил сузившихся глаз с противника, по лицу поползла недобрая усмешка, губы прошептали:

– Scheisse!

Рука опустилась на рукоять меча, но оружие оставалось в ножнах. Низкорослый пузатый Отто пребывал в молчаливом оцепенении. Гилберт понимал, что сейчас преимущество на его стороне. Главный и серьезный противник это чернобородый, но он не спешит начинать бой. Алебарда коротышки упиралась в булыжную мостовую, но Гилберт знал, что как только древко пойдет на разворот, ему придется начинать: сначала нанести удар по чернобородому, целя ему в голову, и моментально, с разворотом туловища, обернуться ко второму – или отражать его алебарду, если он окажется слишком шустрым и успеет ее перехватить, или наискось рубить плечо. Напряжение возрастало с каждой секундой. Гилберт видел даже, как задергалась щека Хорста под черной густой бородой, а глаза немца превратились в крошечные пылающие угольки. Еще немного и взвизгнет сталь, освобожденная противниками от ножен, и первая кровь брызнет на мокрые булыжники мостовой, смешавшись с дождевыми потоками и грязью.