Чтение онлайн

Пламя догорающей свечи затрещало. Закрыв тисненый переплет дневника, Яго с беспокойством отбросил перо.

«Кто из моих друзей станет первой жертвой?» — с тоской подумалось ему.

В реке отражались стоявшие в траурном молчании постройки и белые звонницы, освещенные лучами солнца. Стенания, печаль и страх витали над похоронным шествием и целой вереницей экипажей, которые двигались по направлению к Королевским воротам, чтобы принять набальзамированное тело дона Альфонса. Вереницы клириков читали молитвы, монотонные напевы которых слились с тоскливым набатом колоколов, звонивших по усопшему.

Севилья стала городом, покорившимся несчастью и нуждавшимся в утешении.

Большой катафалк, влекомый шестеркой вороных жеребцов, возник из пальмовой рощи, будто мрачное видение. На парче были вышиты красными нитями замки и львы, гроб сопровождали одетые в кольчуги губернатор провинции, адмирал и незаконнорожденные сыновья в кольчугах, верхом, на лошадях с посеребренной сбруей. При виде них народ опустился на колени, отовсюду слышались безутешные стоны и всхлипы.

— Слава королю Альфонсу! — кричали люди сквозь плач. — Да здравствует король!

Печаль сдавила грудь Яго. Он вспомнил, как дон Альфонс переживал состояние Субаиды в ту ночь, когда она находилась между жизнью и смертью, и выражение боли на лице иноверки при вести о его ужасной гибели. Он стал молиться о его душе, глядя в небо, в то время как магистры орденов Алькантары, Сантьяго и Калатравы вместе с коннетаблем Кастилии несли гроб, окруженные курящимися благовониями. Погруженные в печаль дон Фадрике и дон Энрике, волосы которых развевал ветер, подозвали к себе главного алькайда [104] дона Алонсо Коронеля, который всхлипывал, не пытаясь скрыть своего горя. Вся процессия притихла, тысячи глаз остановились на принцах-бастардах. О чем таком они хотели поговорить с алькайдом? Близнецы, молчаливые и усталые, передали ему тело отца, отказавшись вместе с гробом войти в город, и все вспомнили об их распрях с королевой и с братом доном Педро. Может, они боялись ареста?

Под испытующими взглядами растерянной толпы они печально поцеловали гроб, надели шлемы и повернулись спинами к стене. Будто целый легион ариманов [105] , они вместе с воинами-ветеранами и военачальниками сели на боевых коней и пустились в обратный путь. В туче пыли и топоте копыт отряд исчез за туманными холмами на горизонте, будто души, унесенные дьяволом.

Война между бастардами и новым королем началась — в довершение к тем бедам, которые уже обрушились на королевство.

В тот момент никто, кроме нескольких посвященных, не понял причины столь необъяснимого отъезда. Разве единокровный брат, король дон Педро, не просил их прибыть вместе с ним в Алькасар? Разве их не ждала мать, донья Элеонора, такая одинокая и столь нуждавшаяся в их поддержке? Чем было вызвано это поспешное бегство?

— Пока не стихнут страсти, не разъяснится это темное дело с убийцами и пока король дон Педро не объявит о своей позиции, в Севилью они не вернутся, — тихо сказал советник на ухо Яго.

— В общем-то да: на любом углу города их может ждать удар кинжалом в спину или метко пущенная стрела, — так же тихо ответил Яго.

— Именно сейчас на самом деле решается судьба короны, братья Трастамара нуждаются в крепких сторонниках среди самых влиятельных дворян. Понимаете, Яго?

— Все-таки меня удручает сознание того, что виновные останутся безнаказанными. Со смертью дона Альфонса одновременно исчезли и доказательства, и главный обвинитель. Кто теперь осмелится предъявить обвинение королеве-матери и донье Гиомар? Какой поворот судьбы! Ведь за их жизнь уже нельзя было дать ломаного гроша.

— Действительно, поворот неутешителен, — сказал Церцер. — Некоторым из нас следует соблюдать максимальную осторожность. Заняв трон, дон Педро проявит свойственную ему склонность к мщению, а нам не остается ничего другого, как жить в этих условиях, ощущая свою беззащитность.

— Да смилостивится над нами Господь! Остается уповать на него, потому что счастье отвернулось от нас, друг мой, — вздохнул кастилец.

Плач толпы сливался с молитвами. Нескончаемый кортеж дворян, члены городского совета, рыцари в черных камзолах, клирики в капюшонах, аббаты в фиолетовых мантиях и надменные судьи — все шли опустив головы за королевским гробом. Под звуки молитв и сухой барабанный бой шествие миновало улочки Магдалены и направилось к кафедральному собору, откуда слышалась элегическая мелодия свирелей и перезвон колоколов.

— Ora pro nobis! — раздавалось отовсюду. — Ora pro nobis! [106]

Двор древней мечети, где установили монарший катафалк, был заполнен городской знатью. Апельсиновые деревья по сторонам сияли, как светильники, а десятки больших свечей, подобно фантасмагорической световой роще, придавали катафалку схожесть с дарохранительницей Великого четверга. Туманная дымка еле позволяла различить бледное лицо и жалкий взгляд королевы Марии, одетой в траур и окруженной скорбными дамами, меж которых вызывающе выделялась фигура доньи Гиомар.

Рядом стоял дон Педро — подбородок почти прижат к груди, на лице всегдашняя вызывающая усмешка. Мать и сын поджидали тело, неподвижные и бесстрастные. Казалось, что королевской вдове, взиравшей на окружающих с мстительным высокомерием, было обременительно присутствовать на этой траурной церемонии. Разве не являлся виновником ее несчастий этот человек, умерший у стен Гибралтарской крепости? Или, напротив, всю вину следовало взвалить на развратную донью Элеонору? Королева в равной степени ненавидела обоих, и это было единственное чувство, зревшее теперь в ее душе и искавшее надежного способа поквитаться за все.

При приближении гроба королева-мать подняла голову, и на лице ее возникла победная гримаса. И хотя месть есть занятие для мелкой души, которого хватает не более чем на день, нет женщины более опасной, чем та, которой пренебрегли. «Демоны мести вершат свои дела в тишине, а к этим бастардам, рожденным шлюхой Элеонорой, у меня жалости не будет», — проносилось у нее в голове.

Увидев, что их нет рядом с телом отца, как ожидалось, она пробормотала сквозь зубы: «Чтоб они провалились, выродки стервы сатанинской!»

Шестеро знатных дворян в доспехах, будто отлитые из бронзы с позолотой, подойдя медленным шагом, опустили гроб у могилы. Заупокойную службу провели епископы, прибывшие из Толедо, Бургоса, Сантьяго, Севильи и Леона, которые восхваляли великодушие и твердость духа умершего, беспощадного к врагам и доброго к вассалам.

— Rex Adefonsus requescat in pace! [107] — провозгласил толедский примас дон Хиль де Альборнус.

— Аминь! — хором отозвалась площадь перед кафедральным собором.