Чтение онлайн

— Сегодня «повозка смерти» увезла два десятка тел, — передавали из уст в уста. — Кто туда попадет следующим?

Лихорадка настигала самых слабых, синюшные гнойники множились, не было человека, который бы поминутно не проверял свою кожу, не щупал бы себя беззастенчиво под мышками и в паху, где болезнь размещала смертоносные бубоны [109] . Многие умирали в своих постелях от удушья с почерневшей кожей, другие прямо на улице, задохнувшись собственной мокротой, третьи во время молитвы. Были случаи, когда люди в отчаянии вешались в своих домах или в оливковых рощах Альхарафе. Только самые богатые могли приобрести пропитанные благовониями камзолы, шалфей и противоядие, приготовленное из болюса [110] , все это, по утверждениям хирургов больницы Арагонцев, могло противостоять эпидемии.

Однако острая коса смерти так и летала над обезумевшими людьми, и заговор против чумы «cito, longe, tarde» [111] привел к панике среди наиболее могущественных семей города, так что очень скоро трудно было найти здесь хоть какой-нибудь экипаж, а родственники, обитавшие в горах, не справлялись с потоком беженцев.

Фарфан и Яго в своей аптекарской кладовке после ночных бдений над страницами «Flos Medicinae Salernae» [112] — видавшей виды фармакопеи, личного сокровища Эрнандо, готовили эликсир из сандала и сока незрелого винограда, который уже применяли в Каталонии. Это средство необыкновенно укрепляло организм. Они раздавали его больным, знакомым, друзьям и всем, кто в нем нуждался, не забывая инструктировать своих пациентов, что помимо упования на Бога необходимо соблюдать строжайшие правила гигиены, отказаться от соломы на полу, подкармливать кошек и ласок, уничтожающих крыс, есть только хорошо проваренную пищу, а воду из источников кипятить. Тереса Тенорио и Субаида по настоянию Яго переехали в просторное имение адмирала в садах Альхарафе. Приглашали и Фарфана войти в их свиту, но помощник сердито отказался, заявив:

— Я с малых лет попал в монастырь, затем поучился в Studium Generale [113] с детьми знати из Тарасоны, с тех пор не провел ни часа в праздности, а сейчас тем более не буду, мои уважаемые дамы. Яго нуждается во мне, как никогда. Кто, как не я, будет готовить лекарства, пиявок, клистиры для больных? Пусть Бог поможет вам в ваших милостях. А я остаюсь в Севилье.

Самые жаркие дни лета грянули во всем солнечном неистовстве и духоте.

Условия для развития загадочной инфекции стали практически идеальными, и ситуация еще более осложнилась. Кончались хлеб, мясо, овощи, есть становилось нечего, и люди умирали теперь и от голода, и от бубонной чумы. И регулярно, будто монотонный стук молотка, каждый вечер разносился зловещий клич:

— Жители Севильи, выносите своих мертвых!

Городские власти объявили о введении карантина, перед лицом смертельной опасности альгвасилы должны были на месте подавлять всякие попытки нарушить его. Как и предвидел мастер Церцер, на волне ужесточения режима из-за эпидемии, каиновы распри между «ряжеными» и сторонниками бастардов день ото дня усиливались. Отряды наемников с той и с другой стороны сновали повсюду, опустошая имения и деревни; с городских башен и крепостных стен то и дело можно было видеть дым пожаров — признак грабежей.

Неужто Создатель и в самом деле отвернулся во гневе от христиан? Севилья, которая всего несколько недель назад была сияющей и цветущей, превратилась в город, охваченный страданиями и горем.

Яго по-прежнему каждое утро занимался своими больными в зале паломников, используя тонкие кожаные перчатки, которые ежедневно дезинфицировались в перегонном кубе, и широкие черные халаты и кожаные маски, сделанные по схемам ловкого на выдумку Исаака, в которые помещались ароматические травы и ртутные шарики, — все это делало врачей похожими на чудных фантастических птиц. Предложенные Яго санитарные предосторожности: проветривание залов, где находились больные чумой, применение укрепляющих снадобий и немедленное удаление появляющихся нарывов — были не без сопротивления приняты ректором Сандовалем, который высокопарно вещал во время утренних обходов:

— Христианский мир весьма и весьма прогневил Бога, наша хирургия и рецепты здесь бессильны. Того, на кого теперь укажет перст Господень, уже не спасти.

В больницу попадали торговцы из Фландрии, которые донесли, что чума свирепствует в Англии и Уэльсе, а в Стэнфорде умерли все священники. Париж превратился в кладбище; в Брухасе [114] чума унесла более двадцати тысяч душ, богатые города Италии опустели, потому что население их бежало в горы, поближе к ледникам.

— Нужны ли еще нам, христианам, другие доказательства гнева Божьего? — вопрошал Сандоваль.

Были врачи, которые ограничивались тем, что изолировали чумных больных, прописывая им, как водится, кровопускания и банки, а также настойки из плесени, собранной на кладбищах. Кроме того, они обрабатывали бубоны ртутью и раскаленными скребками. Умирающих они вообще не трогали, что вызывало возмущение молодого врача, который вступал со своими коллегами в жаркие, хотя и бесполезные споры.

Яго тяготила такая атмосфера, и он все чаще старался молчать.

— Зависть сильнее лести. В глубине души дон Николас тебе завидует, — подбадривал его Исаак.

— Видимо, его собственные знания неудовлетворительны. Этот человек приводит меня в отчаяние своей чудовищной диагностикой.

Собаки прямо на улицах раздирали трупы, которые десятками — черные, разлагающиеся — лежали на пустырях, кладбищах, у печей для кремации. Повсюду поджоги, грабежи, стоны — будто город оказался захвачен чудовищами и всадниками Апокалипсиса. За городскими стенами слышались крики толп самобичевателей, которые под водительством безумных монахов как саранча опустошали усадьбы и хутора, оставляя после себя пепел, пыль и кровь.

Яго, оставшись без покровительства дона Альфонса, чувствовал, что в лечебнице его присутствие терпят все меньше и меньше. Это не относилось, конечно, к Исааку и ученому советнику Церцеру, однако он стал задумываться над тем, чтобы отказаться от места лекаря и тем самым покончить с изнурительным противостоянием декану-ретрограду, прочно обосновавшемуся в братстве Сан-Клементе. По вечерам с помощью Исаака и Фарфана он занимался больными в кварталах Ареналь и Омниум-Санкторум, в большинстве своем населенном матросами и грузчиками, у которых не было даже медной монеты, чтобы купить хоть какое-нибудь снадобье у знахарей.

В доме у Ортегильи он терпеливо лечил известного генуэзского судовладельца Альдо Минутоло, у которого была сомнительная слава содомита и растлителя малолетних. Ему пришлось удалить свежий бубон под мышкой, и после прижигания и смазываний торговец выздоровел. Он был так пылок в выражении благодарности, что на глазах тех, кто был в таверне «Дель Соль», бросился к ногам врача, восхваляя его искусство, назвал братом и передал ему пятьсот динаров в качестве вознаграждения, которые Яго разделил с Исааком.

— Сеньор Минутоло, — ответил Яго генуэзцу, — если бы вы обратились ко мне уже с удушьем, кровотечением, кровохарканьем и почерневшими деснами, то вас ожидала бы скорая и болезненная смерть. Но вы пришли ко мне вовремя, да и, честно говоря, болезнь ваша могла быть совсем иной.

— Нет, вы ниспосланы самим Богом, и я вечно буду вам обязан! — бил себя в грудь генуэзец.

После изнурительной работы в больнице Яго, помывшись в чане с горячей водой, высунулся в окно, чтобы подышать воздухом с реки. Было видно, как редкие прохожие боязливо пробираются закоулками, дабы не напороться ненароком на нож или на заразу, поскорее оказаться в безопасности и перевести дух. После почти трех бессонных ночей принятая ванна и эти приглушенные городские шорохи бальзамом пролились на усталую душу лекаря. Вскоре в комнату вошел Фарфан, как-то странно волоча ноги, будто ходьба давалась ему с трудом. В руках — поднос с яичницей, шкварками и чашкой бульона, все это он разместил на столе.