Чтение онлайн

— Эрнандо Фарфан, добрый человек, умер. Помолимся о его душе, — произнес Исаак.

Закрыв глаза покойнику, тело которого уже походило на останки, сожженные в каком-то чертовом костре, Яго ощутил зияющую пустоту в душе. Сдерживая рыдания, в полузабытьи, он натянул на мертвого белый саван.

— Меня убивает наша беспомощность, Исаак, — сказал он. — Ничего из моих знаний не пригодилось для того, чтобы спасти его или умерить его страдания.

— На том свете его ждет встреча с Богом и сияющей вечностью, — ответил тот утешительно.

— А я чувствую горечь, думая о Создателе, друг мой. Ты так же, как и я, каждый день встречаешься с адовыми проделками чумы; это наводит меня на мысль, что до него не доходят мольбы людей. Он создал законы мироздания, а нас бросил на произвол судьбы. С каждым прошедшим днем моя вера в него уступает безразличию. Я чувствую себя сиротой в этом мире, где до дна приходится испить чашу разочарования.

— Не богохульствуй. Тебя оглушило отчаяние. Иегова как раз дает надежду.

— Ты в самом деле так думаешь, Исаак? А я, ложась спать, не хочу рассвета, потому что ужас овладевает моей душой, как только я встаю с кровати. Мы живем в трагическое время леденящих кровь зрелищ и бед. Матери теряют своих детей, еще вчера бывших здоровыми, подонки грабят тех, кто послабее, церковники лживы, повсюду черная магия и ворожба, — говорил он, глядя на тело, остывавшее между двух пар свечей.

— А ты полагай все это делом князя тьмы, а не Бога.

Яго замолк. Отчаяние, боль и безнадежность отражались на его лице, и его друзьям показалось, что он потерял свойственную ему стойкость духа. Сломался, поддался тоске, крючьями вцепившейся в его горло. Смерть друга выбила его из колеи; в своей комнате, едва освещенной молочным светом неполной луны, он упал на койку и безутешно зарыдал.

Эпидемия продолжала свое невидимое, как дыхание, шествие, кромсая и пожирая тела, оставляя от них страшные останки, лохмотья и гниль. Он не просил, а негодовал:

— Фарфан, пусть твоя кровь оросит Божий сад, чтобы Он сжалился наконец над теми, кто остался на этой скорбной земле!

Голос его сорвался.

Все последующие дни Яго провел, лежа на постели с закрытой наглухо дверью; он ничего не ел, не откликался на приглашения Ортеги и Андреи и не ходил в лечебницу Арагонцев. Но вот однажды жарким удушливым утром кто-то из его коллег прокричал через калитку, что его хочет видеть ректор Сандоваль.

— Дон Николас срочно требует вас к себе, сеньор Яго!

Он привстал, будто от толчка, в памяти пронеслись печальные события предыдущих горестных дней, подорвавших его дух. Первой мыслью было отговориться, послав к черту занудного декана, однако вспомнилось, как покойный Фарфан говорил об ответственности и сострадании, когда они передвигались от деревни к деревне без гроша в кармане и лечили фурункулы за скудную плату или краюху хлеба с куском свинины. В комнате было невыносимо душно, он открыл ставню, и внутрь ворвался яркий свет.

С террасы его весело окликнула Андреа, месившая тесто. Он нехотя умылся, причесался, подровнял бородку и усы. Затем переоделся, хотя стоило большого труда найти сколько-нибудь чистые штаны, шляпу и камзол. В таверне «Дель Соль» он побрился и в разгар утра с пересохшим ртом и кругами под слезившимися от солнца глазами направился в богоугодное медицинское учреждение, завязав рот и нос платком. На улицах все так же слышались стоны плакальщиц, царили всеобщий страх и тревожное, агрессивное настроение. Бродяги обворовывали мертвецов, на мусорных кучах хозяйски копались крысы, стервятники летали над лугом Санта-Хуста, своры собак пожирали тощие чумные трупы.

Севилья, когда-то город-сад с бьющей через край жизнью, имела теперь отвратительный облик, здесь царили гибель и грязь, бедствие и хаос, вши и крысы, ее окутывал зловещий дым пожаров и ладана.

— Будьте добры, сеньор! Я был ранен в битве с маврами под Саладо, воевал за веру!

Яго дал милостыню этому слепому, потрясавшему своей тарелочкой.

— Жители, выносите своих мертвых! — слышался вдалеке печальный клич с «повозки смерти» — страшной хозяйки улиц, их скрипучей и ненасытной экономки.

Он захотел повернутся и бежать в Альхарафе, куда его приглашала Субаида, посылая весточку за весточкой, но взял себя в руки и продолжил путь в больницу, где его ждал заносчивый мастер Сандоваль, который прогуливался с Церцером, завернутым в черную сутану непомерных размеров. Ректор передвинул свои линзы на кончик носа и уставился поверх них на Яго, приветствуя его с необычной теплотой.

— Мастер Яго, сочувствую кончине вашего слуги. Мне известно, что вы любили его, как родного отца. Утешьтесь тем, что теперь он в обители Божьей.

Его соболезнования очень удивили молодого человека, ожидавшего нагоняя.

— Я признателен вам, дон Николас. Его достойная душа отныне обрела покой.

— Я прервал ваше печальное одиночество, потому что мы нуждаемся в ваших знаниях, — начал разговор Сандоваль.

— Я полагал, что обществу хватает ваших знаний, уважаемый дон Николас, — не без вызова заметил Яго.

— Оставьте эту мысль, — запротестовал ректор. — Я всегда внимательно следил за вашей практикой, хотя, конечно, с благоразумием старого пса, поднаторевшего в традиционной медицине. Чтобы не вступать в полемику, просто сознаюсь, что считаю себя убежденным аверроистом [126] . Поэтому верю в провидение, когда занимаюсь лечением.

Возникшую паузу Яго использовал немедленно, чтобы собраться с мыслями и возразить:

— Значит, дон Николас, вы поддерживаете теорию двойной истины в лице единого знания и божественного откровения? Когда-то и я, покидая Веруэлу, считал себя, подобно вам, беззаветным схоластом, но Саламанка и Салерно сделали из меня убежденного гуманиста. Пришло время разделить теологию и медицинскую практику, от этого и люди будут меньше страдать, и наука продвинется вперед, это уж точно, великий магистр.

— Вы говорите со старым, усталым лекарем. В мои молодые годы и я рвался вперед закусив удила, а одергивать вас в моем возрасте не доставляет удовольствия. — Он саркастически улыбнулся.

— Высокочтимый мастер, в Европе дуют новые ветры, с вашей глубокой эрудицией вы не можете не знать об этом.

Научные взгляды Оккама, которые оценили теологи Сорбонны, Саламанки и Оксфорда, не должны оставить вас равнодушным, — вежливо заметил Яго. — Однако что же вам угодно от меня, мастер?

На лицо ректора, до того живое, легла тень, и он ответил вежливо: