Кровь, случай, ночь – вот спутники твои,Слепая жизнь. Вот входит человекомЕще один для битв и для любви,Приоткрывая сомкнутые веки.А над землею пролетают дни,Проходят весны, осени и зимы, –И с неба звездные далекие огниЛожатся на душу тоской невыразимой.И эта темная певучая душаДрожит и бьется от любви и боли,И не умеет вырваться душаИз плена милого земной неволи.Но час настанет, и заглянет смерть,И ты уйдешь, оставив дар случайный,И снова будут над землею: твердь,Миры, века, чужая жизнь и тайна.
«Ничего, мой друг, не тоскуйте…»
Ничего, мой друг, не тоскуйте.Эту ль жизнь поместить на плечах,Если сердце любовью – в лоскутья,Если тело страстям – сгоряча.Пусть весна. Пусть другим этот пьяныйДикий воздух под желтой луной –Нам глушить стакан за стаканомВ одиночестве боль и вино.Нам в холодные руки бессонницОдинокую голову класть,И не мужу и не любовницеЭтот мертвый ночей оскал.Ничего, что любимое имяКаплей крови сквозь ночь, сквозь бред –Не задуть губами сухимиВысокомерный рассвет.
ПЕСНЯ
Ходят, ходят сини волны,Море Черное шумит.Золотой, как персик, полденьНа песке со мной лежит.И густой и грустный воздухПахнет солью и водой,И огромной рыжей розойСолнце никнет над волной.Горизонт качает парусУдалого рыбака.Белорунною отаройПробегают облака.И заснул угрюмый Бигус,Заглядевшись на простор,Над развернутою книгойПожелтевших древних гор.
«Рев города, не рев ли океана…»
Рев города, не рев ли океанаШумит в высокое окно.Бушуют вьюги скрипок ресторана,Мы наливаем полные стаканыЯнварским лунным ледяным вином.Под звездами, под небом жизнь нетленнаИ кровь, как слезы, солона,Но бродит смерть веселым джентльменомВ ночи, на площадях, в кромешной белой пенеКачается от звезд и от вина…От лакированного автомобиляПолзут глаза, кровавя мглу и снег,Гудки сорвались, взвизгнули, завыли,Любезный джентльмен, не вы лиВ такую ночь устроили побег?<1920-е>
ЛАВКА ДРЕВНОСТЕЙ
Шуршит китайский шелк на серебре парчиГранатов бархат спущенной портьеры,И Страдивариус, казалось мне, звучитВ руках искусного седого кавалера.Венецианские мерцают зеркала.Хрусталь и золото – тяжелые флаконы,Быть может, дю-Барри по капле пролилаНа пурпур столика тревогу благовонья.В брюссельских кружевах запуталась серьгаПрохладной каплей синего сапфира,И белый горностай белее, чем снега,И холоднее северной Пальмиры.Так хрупок звон фарфоровых вещей,Саксонской старины изящны безделушки,На синей чашке пастушок в плащеНашептывает нежное пастушке.А рядом древние уродцы в хороводСплелись, больные персонажи Гойи –Три тонких головы, раздувшийся живот,И в сладострастной пляске слиты трое.Люблю бродить в спокойной тишине,Перебирать века влюбленными руками,И жаль – людей и жизни больше нет,Но жизнь вещей бессмертнее, чем память.1930
ПАМЯТИ МАЯКОВСКОГО
Багровы розы Беатриче.Поют гудки. И трубы говорятНа перекрестках улиц. Голос птичийРасплескивает ранняя московская заря.Бегут трамваи. ВетерАпрельской прелой влажною землейОт крутого двора на Поварской. Где ветвиЗеленым пухом яблонь. Где разлетКолонн. И белая прохладаВысоких комнат. Музыка. И он.Спокойно вышедший из медленного адаЛюбовных бед, чудачеств и времен.19 апреля 1930
КОМНАТА
Табачный дым в готическую высьТяжелой чернью на зверей крылатых.Часы не бьют! Далекий шум Москвы,И в стрельчатом окне туч оползень лохматый.В осенний сумрак шелковым цветкомКачнется абажур. В углах проснутся тени.Проснутся книги. И старинный томУводит в мир чудесных приключений –И в фантастическую тишинуСкрип дилижанса, рога голос дикий.Я вижу Лондон, Темзу и ЛунуИ как по улице проходит Диккенс.Поет река. И стелется туман.Янтарными глазами смотрят доки,Косые паруса далеких стран,Разноязычный говор стран далекихИ запах моря горький и чужойВ тавернах, где веселые матросыТанцуют джигу с девкой портовойИ чокаются с Ньюмен Ногсом.Часы не бьют. Но дробный дождь в стеклоМне полной горстью бисеринок влаги.Я отрываю взгляд от чужеземных слов,Я сердце отрываю от бумаги.Я вижу вновь высокие углыИ белизну узорную карнизов,Рояль, застывший неподвижной глыбой,И милых книг задумчивые ризы.Опять со мной знакомый ветхий мирВещей и дел, видений и утраты.И слушает, как встарь, бряцанье лирНа потолке высоком зверь крылатый.1932, Москва
«Ты ушла, любимая сестра…»
Ты ушла, любимая сестра,Отзвенев печальными стихами.Без тебя пылают вечераРыжими закатными цветами.Без тебя проходят по землеОдурь весен, осеней прохлада,Льдяность зим и пышность лет. –Низкий холмик. Черная ограда.Золотыми косами в пескеБелых косточек рассыпанная груда.Белый череп. И моей тоскеБиться в сердце от рыданий трудных.Задавила старая земля,Высосала ласковое тело.И шумят густые тополяНад моей душой осиротелой.Этот шум мне снится по ночам.Голос милый по ночам мне сниться. –Вкривь и вкось исписаны страницы,Муза ли, сестра ли у плеча.21 января 1932
СТИХИ 35 ГОДА
Синеватая сталь солона на губахСмертным холодом холодна –На земле я останусь только в этих стихах,В этих черных строках,Расплескав по строкам свою душу до дна.Неподвижное тело в землю уйдет,В трехаршинную тишину –Может сизый лопух сквозь меня прорастет,Может белой березкой сердце взойдетПоглядеть на седую луну…
БЕССОННИЦА 1АЯ
И каплет ночь в бессонные глаза.Тягучие и медленные каплиВ открытое окно стекаютИз безвоздушного скупого неба.И кровь стучит в горячие виски,И лихорадка обжигает кожуГорячим и взволнованным дыханьем,Песчаным вихрем раскаленной степи.И душит, душит в тишине подушка,И стены надвигаются, как горы,И вспыхивают странными цветамиЛучи фонарные на черном потолке.И кажется мне, что пройдут столетьяПо этой комнате, такой знакомой,Сухая пыль засыплет эти вещиИ плотной пеленой окутает меня.И никогда не будет больше солнца,И вечно будет темная планетаВ пространствах мировых одна носитьсяОбугленным осколком наугад.9 ноября 1935
«Опять привычный алкоголь…»
Опять привычный алкогольСтихов и одиночества,Я переписываю больВ тетрадку прямо начисто.И без помарок по листуПеро мое певучее.И чудо! – сами зацветутВеселые созвучия.Боль растечется по строкам,Мне снова станет мирно так. –Уходит далеко тоска,Когда приходит лирика.9 ноября 1935