Чтение онлайн

На мой взгляд, сказанное делает очень важным ответ на вопрос: имеет ли молитва за умерших смысл или то значение, которое, например, придает ей католическая (очевидно, и другие тоже. — Прим. пер.) церковь, в которой служатся заупокойные мессы? Действительно, известны случаи, когда «бедные души» успокаивались, переставали являться в виде призраков, если по ним отслуживались заупокойные мессы или если за них просто молились. С другой стороны, часто бывало и так, что все это не давало никакого результата. Почему эта исключительно духовная помощь в одних случаях дает быстрый эффект, а в других нет, может иметь различные причины, и, на мой взгляд, до конца не выяснено. Однако это не может быть основанием для того, чтобы вовсе отказаться от молитвы за ушедших раньше нас. Ведь и многие лекарства в одних случаях очень эффективны, а в других не оказывают никакого действия. Что же, теперь вообще их не применять из-за того, что они не всегда помогают? Что осталось бы от всей практической медицины? То же самое можно сказать про серьезную, искреннюю молитву. Если мысли живущих передаются от одного к другому, что экспериментально давно доказано, а телепатия (наконец-то!) получила научное признание, если пожелания и молитвы одного человека могут принести пользу другому, что подтверждается множеством примеров, почему же тогда наши мысли, пожелания и молитвы не могут дойти до усопшего и не повлиять на него (или его судьбу)? В наши дни с помощью фотографии по методу Кирлиана точно доказано, что не грубоматериальное, а флюидное тело человека — носитель телепатических функций. Каким образом мысли живущих воздействуют на умерших, это мы полностью уясним, лишь когда сами окажемся «по ту сторону». Тогда мы к нашему немалому удивлению ощутим, что после отделения от грубоматериального тела мысли и движения (вибрация) душ оставшихся в живых близких гораздо сильнее воздействуют на нас, чем раньше. Здесь уместно привести принадлежащее Георгиевицу-Вайцеру (Georgievitz-Weitzer) сравнение с оголенным нервом: достаточно колебания воздуха, чтобы вызвать резкую боль. Таким образом, понятия «нервный дух» и «перисприт» для обозначения флюидного тела, употребляемые спиритуалистами уже более ста лет, представляются весьма точными.

То, что молитвы, если их бездумно бубнить, скорее всего, окажут слабое действие или не окажут никакого, представить себе нетрудно; тибетские молельные мельницы воплощают в себе вершину автоматического воспроизведения молитв. Странно, что их изобрели не у нас.

Доктор технических наук Пауль Брандт из Франкенталя в Пфальце [60] описал два характерных состояния духа у потусторонних. Можно было бы предположить, замечает активный исследователь потустороннего мира и христианин доктор Брандт вначале, что убежденный атеист, попав из земной жизни в духовный мир и неожиданно для себя осознав, что продолжает жить как личность, едва ли сможет по-прежнему отрицать Бога. Однако это не так, и не стоит строить иллюзий. Затем он приводит три протокола, составленных с помощью скриптоскопа (его еще называют планшетом).

В первом случае ученому заявил о себе неизвестный ему дух по имени Готтфрид Пистер. С помощью достоверных ответов он доказал, что является тем, кем себя назвал, а именно умершим четыре года назад супругом одной из знакомых госпожи Брандт… Доктор Брандт рассказывает:

«На вопрос, почему он пришел, дух ответил, что хотел проведать мою супругу, свою давнюю знакомую, к которой он обращался по ее девичьей фамилии. На мое: «Благослови тебя Бог!», он возразил: «Бога нет!» Я: «Как ты можешь такое говорить?» «Я говорю, Бога нет!» Тут мы прервали контакт, и моя жена сказала, что этот Готтфрид Пистер был убежденным атеистом. Атеистами были и его родители. Семейство Пистеров состояло в свободной от церкви общине, где их дети прошли гражданскую конфирмацию. [61] Но вообще-то сам Готтфрид был хорошим человеком с честными мыслями и поступками.

Пауль Брандт снова обратился к потустороннему с вопросом: «Каково там, где ты сейчас живешь?»

«Довольно темно и неуютно».

«А ты не хочешь перейти в более светлую и приятную область?»

«Вообще-то нет. Я здесь уже привык, и мне здесь нравится».

«И ты не веришь в то, что Бог есть?»

«Не верю».

«Но, дорогой друг Пистер, это ведь только оттого, что в твоей земной жизни тебя так учили, вдалбливали это в тебя, так что ты теперь не в состоянии отойти от ложной веры. А скажи, пожалуйста, верил ли ты в земной жизни в то, что человек после смерти продолжает жить как личность?»

«Нет».

«Но теперь ты на собственном опыте убедился в том, что твоя вера была ложной; ведь теперь тебе ясно, что ты продолжаешь жить как дух в полном сознании своей личности. Я прав?»

«Да, прав».

«Ну, видишь, точно так же обстоит дело и с ложным представлением о том, что Бога нет».

«Возможно, ты прав, — ответил потусторонний. — Я подумаю над этим. Спасибо тебе за разъяснения».

Во втором случае Брандту заявил о себе некий буйный индивидуум по имени Давид Натан, умерший, как он говорил, в 1829 году в Пфорцхайме. На «Благослови тебя Бог!» он ответил: «ГОБ — нет никакого ГОБА».

«Что это значит?»

«Вы все дураки, сумасшедшие дураки с вашим ГОБОМ».

На вопрос Брандта, а не пытается ли он возвести хулу на Бога тем, что пишет это слово наоборот, тот ответил: «Да, ГОБ, ГОБ, ГОБ». [62]

Тут доктор Брандт прервал разговор, из которого следует важный вывод: почему кто-то, кто в этом мире был убежден в том, что никакого творца всего сущего нет и не может быть, покинув земную оболочку, должен вдруг изменить свое мнение? Слова «Да воздастся тебе по вере твоей», наверное, лишь в ином мире становятся реальностью. Сначала потусторонние знают о Боге и тайнах творения ничуть не больше, чем знали в этом мире. С другой стороны, наиболее развитые обитатели царства духов, если они еще в состоянии вступать с нами в контакт, свидетельствуют, что и для них Бог все еще невидим. Факт его чудесного творения и собственного личного бессмертия, данного только человеческому духу, по логике вещей позволяет сделать заключение о существовании некоей возвышающейся надо всем, недоступной нашему разумению личности и должно служить достаточным доказательством существования Бога. Несмотря на это, в потустороннем мире никому не навязывается вера в Бога; там, как и здесь, справедлив принцип: у тебя есть разум, используй его!

К счастью, третье сообщение доктора Брандта подтверждает, что даже закоренелые атеисты там зачастую полностью «переучиваются».

Жил-был в Германии один удачливый предприниматель, владелец типографии. Его сына-инвалида удерживало от самоубийства лишь знакомство со спиритуальным мировоззрением. В конце концов, этот предприниматель занялся политикой, став депутатом ландтага от социал-демократов. Будучи убежденным атеистом, он также состоял членом правления свободных от религии общин Пфальца [63] и не допускал религиозного воспитания своих детей. Более того, он при каждом удобном случае высмеивал веру в Бога.

Смерть застала его врасплох. Он разглядывал предвыборные плакаты на большом и тяжелом деревянном щите, стоявшем на привокзальной площади в Людвигсхафене, когда мощный порыв ветра внезапно опрокинул щит, похоронив под собой депутата ландтага.

Нельзя было без волнения слушать, замечает доктор Брандт, что и как сообщал этот умерший своему сыну: «Мой дорогой Хайнц, как страшно я заблуждался, говоря, что никакого Бога нет. Теперь я знаю правду: Бог есть! Его величие непостижимо. Я глубоко раскаиваюсь в том, что отрицал Бога и не давал познать его ни вашей матери, ни вам, моим детям. Теперь же любовь Господа — мое утешение и моя надежда. Милый Хайнц, всегда и во всем доверяйся Богу. Он укажет тебе верный путь». И в самом деле, сын Хайнц и его жена, жившие до того в нищете, обретя нерушимую веру в Бога, неоднократно убеждались в том, что молитвы чудесным образом бывают услышаны. В. О. Рёзермюллер писал об этом в своей работе «Помощь из потустороннего мира, или Что может молитва».

Баронесса Адельма фон Вай тоже знала одного закоренелого атеиста. Этот человек по имени Клеопа, страдавший неизлечимой болезнью, начал подумывать о самоубийстве. Баронессе фон Вай удалось его отговорить. Но убедить этого вообще-то очень хорошего человека в том, что есть жизнь после смерти, ей не удалось. Когда он умер, она спросила своих (потусторонних) духовных руководителей, как ему живется. В ответ она услышала, что Клеопу там встретила его перешедшая ранее в мир иной мать, но он пока еще без сознания, и ему необходим продолжительный адаптирующий сон.

Через несколько недель было сказано, что Клеопа хотя и «проснулся», но вследствие своей духовной установки (проще — неверия) не в состоянии увидеть окружающих его и готовых ему помочь друзей. Ему очень не хватало его земной оболочки, хотя в свое время она причиняла ему немалую боль. Спустя год через Адельму фон Вай посредством автоматического письма пришло следующее сообщение: «Дорогой друг! Хочу сказать только одно: я верю во всемилостивого Бога и в бессмертие… Я умер убежденный в том, что жизни после смерти нет. Как же я был удивлен, ощутив, что мое бренное тело погребено, а я продолжаю жить! Я ожидал второй, окончательной смерти и был счастлив, когда ее не последовало. Мои добрые родители открыли мне глаза и занялись моим обучением. Теперь я даже научился молиться…»

Через три года произошла встреча сына Клеопы и Адельмы фон Вай. Сын тоже был твердокаменным атеистом. Все попытки баронессы пробудить в нем понимание того, что всем сущим управляет Создатель, оказались напрасными. Однажды вечером Клеопа вдруг написал: «Дорогая, уважаемая графиня! [64] Сегодня, когда к Вам зашел мой сын и Вы с ним дискутировали, я стоял у Вас за спиной. Я ужасно страдаю оттого, что мой сын атеист, потому что это моя вина. Я влил ему в душу этот яд, и теперь я с болью вижу, с каким бессмысленным упорством он отрицает бессмертие. Это ужасно! Осознав, что я продолжаю жить после смерти, я был будто уничтожен раскаянием и болью, потому что я все это отрицал и сам посеял ростки неверия в душе моего сына! Как горько было мне на собственном опыте в одно мгновение осознать, что книги и теории Хэкеля, Бюхнера, Молешотта (H"ackel, B"uchner, Moleschott) были фальшью. Ложь, жуткая ложь! Стало быть, моя жизнь была одной большой ошибкой! А теперь и мой ослепленный сын идет тем же путем! Ах, если бы я мог открыть ему глаза, ведь он не сумеет переварить все эти безумия материалистов. Он думает, что они придают ему налет учености. Как я от этого страдаю, не описать. Теперь я знаю, что я есть и живу, и я не могу сообщить об этом моему сыну, потому что он высмеет любую возможность медийной манифестации, как когда-то поступал и я! Простите меня за эти жалобы; я выговорился, и мне стало легче…»