По метрикам мы — однолетки,Привыкли видеть нас вдвоем,Две иволги из той же клетки,Согласно иногда поем.Но кроет двадцать третья осеньМой путь опавшею листвой,И столько же погожих весенПодснежниками — светлый твой.
V. «Меня легко клеймить презреньем…»
Меня легко клеймить презреньемЗа то, что верности не чту,В садах чужих несу сиренямИзжаждавшуюся мечту.Но у тебя — забор да гвозди;Стучишься — никого в ответ,А белые роняют гроздиСвой пятилепестковый цвет.
VI. «За юностью — одни кануны…»
За юностью — одни кануны,Томление по первом дне,И от луны совсем не юный,Дрожащий свет в моем окне.А в настоящем — годовщиныТех долгих бдений вроде сна,И жизнь моя — на даровщину.Без боли, смерти и вина.
VII. «Как огоньки порожних ламп…»
Как огоньки порожних ламп,Тускнеет жизнь, — ровней и тише,Чем этот безнадежный ямбНаскучивших мне восьмистиший.Прочту последние стихи,А в пламени все то, что мило,А в небе черные верхиЧеремухи моей могилы.
Корреспонденция с Ривьеры
Георгию Иванову
Молитвенник забытой веры —Корреспонденция с Ривьеры,Не читанная больше году,Весеннюю хранит погоду.На пинии, на апельсинеВечерние стрекозы сини.Лишь ирисы одни не пахнут.Над ними зонтик ваш распахнут.Ритмическою скован речью,Гадаю, что я завтра встречу:Ревнивую ль улыбку злую,Соленую ль от поцелуя,Вы на ночь двери ли запретеИ взвизгнет ключ при повороте,Иль плюшевые только звериНа страже у прикрытой двери…Но северная мгла из оконСмывает сладкий яд волоконБумаги тонкой и немаркойПод итальянской синей маркой.
Бедная баттерфляй
Марии Лёвберг
С горя ногти покусаю:Он назвал меня «косая»,При отъезде, невзначай…Он любил мой желтый чайИ картинки Хокусая!Пусть — косою, пусть — хромою,Но я ногти в охре мою,Чищу шелком с бахромою,Не к тому, чтоб их кусать.Можешь писем не писать.Ведь довольно, ведь довольноМачты «Авраам Линкольна»На песке рисует зонтИ гляжу на горизонт.Угасаю, угасаю!Только, милый, не скучай.Ты любил мой желтый чайИ картинки Хокусая.
126 сонетов…
Напрасно мы гадали на Шекспире —Удел разлуки был открыт в сонете…Ваш профиль стерт, совсем как на монете,И вянет пальма, листья растопыря.Воспоминание в разбитой вазеНе сохранит цветов увядшей дани,Но странный выбор книги для гаданийС моей судьбою в очевидной связи.Сто двадцать шесть сонетов у Шекспира,А свиток наших встреч — еще короче!Улыбкою я губ не опорочу,Когда печаль — острее, чем рапира.
Розы в книге
М.А. Кузмину
Не знаю, кто цветы из НиццыВложил в мой рыцарский роман,И покоробились страницы,Порозовевши без румян.От стебля маленькая складка,— Как у принцессы на груди —И так заманчиво и сладко?Читать, а розы — впереди.Но предостереженье, илиПророчество мне наяву,Что розами переложилиОдну лишь первую главу?
СТИХОТВОРЕНИЯ, НЕ ВОШЕДШИЕ В СБОРНИКИ
«С чужого голоса пою…»
С чужого голоса поюМою печаль, мою беду,Мою чужую жизнь веду,Не узнаю ее — мою.Моя чужая никогда,Когда приду, не ждет семьяМеня; не ждет жена моя,Моя чужая — навсегда.И я мой голос перевью,Со всей тоской в моем краюПою печаль, беду поюС чужого голоса — мою.Тринадцать поэтов. Пг., 1917.
В плену зеркал
Ек. Н. Белоцветовой
Нам дало небо этот разСвой лихорадочный румянец.Стонал паркет, как будто насПозвали и открыли танец.Я руки сжал твои, и тыОтветила пожатью тоже.Еще немного б темноты,И я бы видел ризы Божьи.Но нас узнали зеркалаИ взяли грустных на поруки —Поцеловать в глуби стеклаТвои возлюбленные руки.В стекле оставленных зеркал,Что ты дарила отраженьем,Безумный, может быть, алкалПрижать уста к твоим коленям.И боль его, и боль стеклаЗвенела нераздельным стоном.Ты в это зеркало вошлаИ зеркало нашла — влюбленным.Как бы глубокою резьбойЗапечатлелись эти плечи.Осталось зеркало — тобой,Хотя бы и давно ушедшей.И, отражая облака,Оно напомнит очертанье,Где — боязлива и легка —Ты внемлешь ласточки летанье.*О, как мне холодно вблизиС тобою говорить о прошлом.И ласточка на жалюзиЛетит в веселии оплошном.Не надо! В этом этажеТак рано наступают зимы,И из Италии ужеБольные розы привозимы.Здесь девушка роняет дни,Глядясь в свое же отраженье…Или мы, ласточка, одни,И все лишь — головокруженье?Мне явь и вымысел разъятьС недавних пор не стало силы:Луна свой луч по рукоятьВ живое сердце мне вонзила.Царское Село. Осень 1917«Сполохи». Берлин. 1922, № 10.
1. «В комнатке, маленькой, как сердце…»
В комнатке, маленькой, как сердце,Сжавшееся от любви,Не давай мне стоять у дверцы,А убегу — позови!Звонкий голос твой слышен далече,Звонкий голос — моя грусть.На свои погребальные свечи —На твой огонек — вернусь.Званый я или незваный,Желанный ли или нет,Но твой я солдатик оловянный,Игрушка ребячьих лет.Другие с куклою играют,У тебя ж солдатик свой,И оловянное сердце таетПодле свечки восковой.
2. «В семнадцать лет уместна ревность…»
В семнадцать лет уместна ревность,Безумный взгляд и пистолет.Но к тридцати? — в такую древностьКак ревновать мне — в тридцать лет?Мне так болезненно понятнаЛукавой юности пора,Когда суждение — превратно,Когда мучение — игра.Любви признанья — без утайки,Разлука — вешний холодок.О нет, на всякие лужайкиЯ эти больше не ходок.Мне суждена иная сладость,Ты, поздней юности юдоль,Несвоевременная радостьИ своевременная боль.Клюкой стучащаяся старость,Тоски синеющая сталь,Любви слабеющая ярость,Судьбы темнеющая даль.Предтеча нежности — сближеньеВ обмене мыслей и затей,Где вдруг находишь отраженьеСвоей усталости — в твоей.Где, потайное разгружая,Но повседневное тая,Уже не думаешь — чужая!Еще не говоришь — своя!Так возникает постоянство,Так неизбежность облеклаИ нас, и комнаты убранство,И свет свечей, и зеркала.Но равновесие такоеТак неустойчиво, и нетДуше взыскующей — покояНеобольщаемых планет.И слишком темный, человечийПриходит, крадучись, украстьТу тишину, и гаснут свечи —Приходит медленная страсть.Твое неведомо мне, гостья,Обличье — друга иль врага.Мой ли могильщик на погостеУже отмерил три шага?Иль ты приносишь мне отплатуЗа всю прошедшую беду, —За весь широкий мир проклятыйМне не обещанную мзду?Не знаю, но иду, послушный,Стезей, которая темна.И страшный дар твой двоедушный,Любовь, — я получу сполна!Николаев. Осень 1921«Сполохи». Берлин. 1922, № 10
Делаклюз(Интуитивный портрет)
Его мы мыслим не иначе,Как — громким, пристальным, седым,Два скорбных глаза обозначаЧерез сигары сизый дым.Спадающий, из бронзы вылит,Клетчатый плащ поверх плеча,Ногою, раненной навылет,Слегка в волненье волоча,С большою палкой суковатой— Как добрый пастырь — на бульварИдет громить свою Палату:«Где, где же легионы, Вар?Где легио…» Но не по лузеБыл этот шар. Отныне мыВольны читать о ДелаклюзеЛишь в списках каторжной тюрьмы.Смиряя гордое биеньеБольшого сердца, — средь бродяг,Воров, грабителей в Кайенне,Сжигает молодость чудак.Святой чудак. Сестра и матерьОдни, как ангелы, при нем —Его трапез простую скатертьДругие не зальют вином.Жену, любовницу ль — народуНе предпочтет весной трибун.Он умирал — седобородый,Но вечным сердцем вечно юн.Легка земля, — его не давит.Так громче «Марсельеза»! — тутЕще забвение не правитИ розы красные цветут.В день 50-ти летия Парижской Коммуны.Сборник стихов. Николаев, 1921.