Чтение онлайн

Преступником оказался Глеб Ростов, лучший друг Александра, военный лекарь, ныне работающий в одной из городских клиник.

В романе его изобразили стереотипным глупым злодеем, психопатом и маньяком, убивавшим, как выяснилось, не ради выгоды или мести, а «ради самого процесса», из скуки и чувства превосходства. Его разоблачение было ярким, но пустым театральным жестом, нужным лишь для того, чтобы возвысить Кристину и дать Александру еще один повод восхититься ее уникальностью.

Сейчас же Глеб был не абстрактным злодеем из книги, а реальным человеком. Он приходил в этот дом, ужинал за одним столом, шутил с Александром. В памяти Виктории он оставался слегка насмешливым, циничным, но в целом приятным в общении человеком. Он бывал у них дома, участвовал в редких совместных ужинах.

И вскоре он начнет убивать. Первое убийство, согласно хронологии романа, должно было произойти еще до знаменитой измены Александра с Кристиной. До того момента, который был мне жизненно необходим как рычаг для развода. Теоретически я могла бы попытаться предотвратить эти смерти. Сообщить в полицию анонимно. Предупредить кого-то.

Но предотвратить первое убийство означало сбить сюжет с его накатанной колеи ещё до ключевого для меня события — измены Александра. Если я вмешаюсь сейчас, если первое убийство не произойдет или маньяка поймают раньше, вся цепочка событий собьется. А главное — не будет того самого вечера, когда их обоих под воздействием посторонних веществ занесет не в ту дверь. Без этого эпизода, без доказательств его измены, мой план с адвокатом Самойловым терял главный козырь. Я оказывалась в ловушке собственного милосердия: спасти незнакомых людей ценой своей свободы, а возможно, и жизни, учитывая, чем закончилась для Виктории эта история в оригинале.

Это осознание оставило во рту горький привкус, более сильный, чем у остывшего кофе. Я отставила чашку, встала и подошла к окну.

Я строила стратегию, исходя из текста дешёвого романа, как будто мир обязан был подчиняться его кривому сюжету. Но мир, как я уже успела убедиться, был сложнее, плотнее, обладал собственной инерцией и массой неучтённых деталей. Например, адвокат Самойлов. Или свекровь, чуть не отправившаяся к праотцам за завтраком.

Магия, возведенная здесь в ранг науки, стала здесь главным инструментом социального расслоения. Дар, данный от рождения, определял не только профессию, но и место в иерархии, доступ к благам, саму возможность полноценной жизни. Бездарные — те, кто не мог ощущать и направлять потоки маны, — были обречены на положение вечных аутсайдеров, обслуживающего персонала для одаренной элиты. Медицина, та самая сфера, где я чувствовала себя как рыба в воде, здесь была пронизана этим неравенством насквозь. Лекарь-манипулятор высшего уровня, способный срастить нервные окончания или остановить внутреннее кровотечение силой мысли и жеста, становился божеством. «Традиционный» хирург, даже виртуозный, считался в лучшем случае умелым ремесленником, а в худшем — архаичным пережитком.

И на этом фоне, поверх этой сложной, живой реальности, был натянут примитивный каркас любовного сюжета.

И прежде чем делать что-то для этого мира, мне нужно было сделать что-то для себя. Для того, чтобы не потерять последние опознавательные знаки собственной личности в этом чужом теле.

Я встала, прошла в будуар к изящному письменному столу из красного дерева, нашла в ящике лист плотной, кремовой бумаги и взяла перьевую ручку, которая оказалась на удивление удобной в руке.

Я вывела заголовок: «Кто я и что я люблю».

Я люблю коньки. Холодный, гладкий лёд под лезвиями, ритмичный скрежет, когда ты набираешь скорость, и это чувство полёта, почти невесомости, когда все проблемы остаются где-то там, за бортиком. Я всегда каталась по воскресеньям на открытом катке возле старого парка, потом пила обжигающий глинтвейн в маленьком киоске, и пальцы от холода едва разгибались, чтобы удержать бумажный стаканчик.

Я люблю вязать. Это медитативное, почти механическое действие, когда ряд за рядом под спицами или крючком рождается что-то тёплое и осязаемое. Я вязала сложные узоры, ирландские кружева, свитера с косами. Половина шкафа в моей старой квартире была завалена мотками пряжи всех цветов. Вязала я обычно под старые детективные сериалы или аудиокниги.

Я люблю читать фантастику и хорошее фэнтези, где мир построен с внутренней логикой, а герои обладают интеллектом и моральными дилеммами. Книги с потрёпанными обложками стояли у меня повсюду — на полках, на тумбочке, в ванной. Я могла цитировать целые абзацы из Стругацких или Сандерсона.

И я любила вести блог. Я писала туда отзывы на книги, на фильмы, иногда срывалась на небольшие эссе о работе, о случаях в больнице, тщательно вымарывая все детали, которые могли бы кого-то идентифицировать. У меня было пара сотен постоянных читателей, с которыми я иногда спорила в комментариях. Это была моя отдушина, мой способ не сойти с ума от ежедневного столкновения со смертью и бумажной волокитой.

Я вывела эти пункты на бумаге чётким, почти каллиграфическим почерком, которым я не владела в своей прошлой жизни.

Когда я закончила, я положила ручку, сложила листок вчетверо и убрала его в потайной карман своей сумки. Это простое действие принесло странное, почти физическое облегчение.

Я напомнила себе, чем прекрасна жизнь.

Теперь нужно было заняться чем-то практичным, что продвинуло бы мой план вперёд.

Мысль о работе, о возможности применить свои реальные навыки, не давала покоя. В клинику «Гиппократ», конечно, идти было нельзя, я даже не уволилась еще оттуда.

Но был другой вариант.

Я взяла свой техномагический телефон и набрала номер, который помнила из воспоминаний Виктории, хотя набирала его впервые за долгое время.

Трубку взяли после третьего гудка.

— Лекарь Захаров, — прозвучал усталый, но собранный мужской голос. Голос моего отца в этом мире.

— Папа, это я, — сказала я, стараясь, чтобы в голосе не звучала привычная для Виктории нота пренебрежения или скуки.

На той стороне наступила короткая, удивлённая пауза.

— Вика? Всё в порядке? — в его тоне мгновенно появилась тревога. Виктория никогда не звонила ему просто так. Только если требовались деньги на какую-нибудь новую, безумно дорогую безделушку, которую Александр отказывался финансировать.

Николай Захаров. В воспоминаниях Виктории он фигурировал как нечто несущественное, почти позорное. Белая ворона в блестящей, алчной семье Захаровых. В то время как ее дед, основатель и владелец фармацевтического гиганта «Захаро-Медикал», и мать, светская львица и по совместительству член совета директоров, грели руки на обороте магических фармпрепаратов, отец выбрал иной путь. Он работал обычным лекарем-диагностом высшей категории (белая мантия без золотой окантовки, значит, не магистр, но сильный практик с доходом среднего класса) в государственной клинике скорой помощи. Не стремился к деньгам, не участвовал в семейных интригах, предпочитая тихую жизнь на скромной, по меркам семьи, зарплату. Прошлая Виктория презирала его за эту «слабость», за отсутствие амбиций, считая его неудачником. Теперь же, просматривая её воспоминания свежим взглядом, я видела другое: человека, сохранившего верность профессии, несмотря на давление семьи и соблазны перейти в прибыльный частный сектор.

В романе о нем упоминалось вскользь, лишь как об еще одном элементе, разрушенном местью Александра: «Отец Виктории, Николай Захаров, вскоре после краха компании был уволен из клиники при невыясненных обстоятельствах. Официальная причина названа не была». Вот и все. Еще одна сломанная жизнь в угоду торжеству «настоящей любви».

Мне же он был интересен с практической точки зрения. Мне нужна была работа. Лицензия у Виктории была, диплом — формальный, но все же был. А главное — у меня были знания и навыки настоящего врача, пусть и из другого мира. Отец, человек от медицины, мог стать моим проводником в эту систему, помочь устроиться.

— Всё в порядке, пап. Просто… мне нужно с тобой поговорить.

Ещё одна пауза, более длинная. Я слышала, как на заднем плане раздавались приглушённые голоса, звук шагов по линолеуму — привычный гул больницы.

— Вика, я на сутках, — сказал он наконец, и в его голосе послышалась растерянность, смешанная с усталостью. — Сейчас дежурство, завтра планерка… Может, завтра вечером? Или… если срочно нужны деньги, я могу перевести. Сейчас как раз…

— Деньги мне не нужны, пап, — перебила я его мягко, но твёрдо. — Мне нужно именно поговорить. А раз ты на сутках, я могу приехать к тебе на работу. Привезу тебе обед и кофе, знаю, как там кормят.