Психологическое консультирование: учебное пособие
Шрифт:
Не будет натяжкой объединение общим принципом проблемы выбора уровня проблематики в работе с клиентом и выбора уровня сложности заданий, которыми будет заниматься взрослый с ребенком. Требование относительной сложности задания Л. С. Выготский сформулировал как работу в «зоне ближайшего развития» ребенка. Подобную же «зону» нащупывает и консультант: она не должна лежать слишком далеко от той области, в которой клиент двигается самостоятельно, но, в то же время, она должна представлять некоторую трудность для одиночного путешествия.
Анализируемые консультантом ситуации таят в себе множество факторов (обоюдная значимость проблем, сходство житейских ситуаций), провоцирующих превращение специфического профессионально создаваемого и профессионально контролируемого общения в бытовое, обыденное, стихийное. Именно направленность на внутреннюю сущность проблемы, что бы под ней ни понималось, характерна для психолога. На первоначальном этапе основными техниками работы являются:
• прояснение когнитивных установок и предубеждений («он всегда защищает мать, даже если она не права»);
• прерывание преждевременных интерпретаций («я не переношу несправедливости, предпочитаю сама страдать за нее и того же требую от других»);
• конкретизации ситуации («в чем именно она не права?»).
Как бы не производились эти приемы, их цель – прояснение значимого события, понимание которого способно расширить или изменить представление человека о самом себе. То есть дать ему новый опыт переживания самого себя.
В том, как приверженцы разных психотерапевтических направлений истолковывают поведение и ситуацию клиента, и состоит их различие. Психологические теории содержат указания относительно того, какие схемы приемлемы для решения проблемы клиента, а какие – нет. Карл Роджерс ограничивает консультирование отношениями помощи. Другие психологи считают их недостаточными для того, чтобы произошли эффективные изменения, и используют репертуар воздействий.
Зависимость понимания клиентской ситуации и событий от теоретической направленности понимающего иллюстрируется хрестоматийным примером интерпретации одного сновидения, сделанной 3. Фрейдом и К. Юнгом.
Представим, что человек поочередно обращается к представителям различных психотерапевтических школ. Он узнает много нового о своей проблеме, причинах ее возникновения и путях преодоления трудностей. Предположим, клиент тревожен.
Психоаналитик обратит внимание на бессознательные причины, вызывающие тревогу. Тревога оценивается только как симптом внутреннего неблагополучия, привлекающий внимание к внутренним конфликтам. Считается, что пациент переполнен деструктивными импульсами и тревога защищает его от них. Причины тревоги могут лежать в страхе кастрации и сепарации.
И. Ялом утверждает в качестве универсального источника тревоги переживание угрозы смерти. Патологическая тревога является результатом ранней травмы – конфронтации со смертью до того, как были сформированы адекватные механизмы защиты.
Социокультурный психоанализ причиной тревожности утверждает неудовлетворенную потребность в безопасности и принятии.
Бихевиорист считает, что тревожность лежит в основе невроза, и другие симптомы – навязчивость, заикание, экзистенциальные проблемы – побочный результат тревожности. Невроз формируется как стойкая дезадаптивная привычка тревожиться.
Рационально-эмотивная терапия утверждает связь тревожности с неправильными убеждениями, «абсолютистскими требованиями к миру быть предсказуемым и безопасным». Поэтому встреча с реальными жизненными проявлениями приводит к страху потерять контроль над ними и над своей жизнью.
Когнитивная терапия А. Бека обнаружит спрятанные в глубине когнитивные схемы опасности, сформированные в детстве и актуализирующиеся в определенных обстоятельствах.
Гештальт-терапевт признает недостаточное развитие способности к осознанию своих чувств. Укрывание некоторых нежелательных или отвергаемых чувств вызывает тревогу из-за сокрытого. А также укажет на существование кое-чего – «организмического экзистенциального центра», с которым лучше находиться в контакте.
Р. Мэй укажет на источник тревоги в угрозе ценностям, с которыми человек себя идентифицирует.
Попытки сравнить разные подходы делаются постоянно. Создается впечатление, что за этими попытками стоит стремление обнаружить не столько разное, сколько обнаружить общее, неизменное, лежащее в глубине. Особенно ярко эта тенденция поиска единства обнаруживается в работах, которые представляют разные подходы к одному и тому же случаю или проблеме. Так в книге Шнейдмана и Фарбероу «Крик о помощи» [26] , в статье «Случай из практики» [27] или в работе «Le suicide» [28] различие в подходах только сильнее выделяет общее, характерное для феноменов психологической помощи, проявляющихся в разных формах.
Исторические корни психотерапевтической культуры
Под психотерапевтической культурой мы понимаем смысловой контекст существования психотерапии и психотерапевтов в обществе: цели, ценности, установки. Распространено заблуждение, фокусирующее внимание психологов на техниках работы, на том, как делать. Переоценка значимости технической стороны психологической помощи характеризует состояние бескультурности. Культура должна включать понимание того, ради чего совершается усилие и чему служит терапевтическая техника. Понимание этого позволяет осознавать контекст производимых действий, осмыслять диалогичность существования психотерапии, в которой присутствуют и 3. Фрейд, и К. Роджерс, и А. Н. Леонтьев. Акцент на технической стороне оказания психологической помощи не позволяет находить точки соприкосновения между различными подходами и направлениями, то есть создавать единую культуру психотерапии современной психологии.
Окультуривание психотерапевтического пространства должно начаться с поиска исторических форм психотерапевтического опыта. В культуре можно выделить 4 сферы социального и духовного взаимодействия, включающие в себя отдельные составляющие терапевтического опыта и рассматриваемые как культурно-исторические предпосылки возникновения психотерапии и консультирования [29] .
1. Практики народного целительства. Это, прежде всего, шаманские практики, которые существовали в примитивных обществах. К. Леви-Стросс в книге «Структурная антропология» [30] приводит анализ шаманской песни через аналогию пения шамана с работой психоаналитика.
Параллель, проводимая им, интересна и достаточно обоснована, настолько, что некоторые последователи Фрейда стали смотреть на систему психоанализа как на мифологическое по природе построение.
В качестве примитивного общества было взято индейское племя. Обратимся к форме участия шамана в критической для индианки ситуации. В целом, для индианок ситуация родов достаточно обычна и беспроблемна. Правда, бывают исключительные случаи, когда индианка не может разрешиться от бремени. В таких случаях повитуха идет к шаману и призывает его на помощь. Шаман, приходя, помогает роженице разрешиться от бремени, причем без каких-либо физических манипуляций, исключительно пением специальной песни. Именно поэтому Леви-Стросс приводит этот случай в аналогию с тем, что делает психолог, называя его психологической помощью. Здесь проводится первое сравнение с работой психоаналитика, который тоже лечит только разговором, не прикасаясь.
Песня своеобразна и поется в определенном темпе, который убыстряется к окончанию. В ней рассказывается о текущей ситуации родов. Причем начинается она с подробных описаний того, как повитуха не может помочь роженице и решает идти за помощью к шаману, открывает дверь, выходит за порог и идет к дому шамана... потом так же подробно описывается приход шамана. Если вся песня состоит из 18 частей, то описанию собственно родов отводится только 2 части. Вся песня идет вокруг да около, не минуя многочисленных повторов.
Безусловно, примитивная культура – особая культура, которую можно назвать психотерапевтической культурой. Все пространство жизни в таком обществе – психотерапевтично, тогда как в цивилизованном обществе психотерапия ограничена рамками кабинета психоаналитика. Рождаясь, люди воспитывались в культуре психотерапии. Почему? Прежде всего, это культура – мифологична, в ней большое место занимают представления о духах, потусторонних силах, участвующих в делах людей, многие их которых персонифицированы.
В частности, у одного из индейских племен существуют представления, что у женщин в полости матки живут чудовища. Что это за чудовища – это боли, персонифицирующиеся в образе крокодила, который шевелит хвостом и делает больно. Персонифицируются добрые и злые силы. И шаман, и его соплеменники-пациенты живут в едином пространстве мифа, в отличие от психоаналитика, который должен транслировать пациенту представления о душе и причинах болезни.
В случае затяжных родов страдания нарушают гармонию мира, в которой живет индианка, так как в этом мире нет места ее страданиям. Шаман в песне описывает то, что происходит с ней, помогая понять и осмыслить, назвать неведомые силы. Дух, живущий в женщине, в общем-то добрый дух, повел себя неправильно и решил захватить других духов (или силы других органов), что нарушило общую гармонию. Его нельзя уничтожить, так как это дух жизненный, без него человек погибнет, его надо вернуть в рамки. Для этого шаман пойдет вместе с добрыми силами, и они освободят от его власти других духов, и женщина сможет родить. В результате женщина находит место своим страданиям и имя тому, что с ней происходит. Это нахождение имени – центральный момент не только для шамана, для психоанализа, но для всей нашей культуры – называние как овладение или приведение в сознание. Песня как воспроизведение динамики внутриутробной картины (для роженицы), борьбы.
Внешне в ситуации шаманизма все отличается от ситуации психоанализа. Психоаналитик молчит, шаман – говорит. У индианки проблемы органического происхождения, у пациента психоаналитика – невротического, то есть не имеющие органа. Шамана и индианку объединяет общее мифологическое поле, тогда как психоаналитик и его пациент разделены своими «индивидуальными мифами» у психоаналитика и пациента. У психоаналитика – это профессиональный миф о динамике и причинах невроза, у пациента – это индивидуальный миф невротика о своем заболевании.