Чтение онлайн

При внутреннем диалоге личность не может быть зациклена на единственной позиции. Она должна быть способной к расщеплению своей психики для нахождения собеседника с позицией разной удаленности от самого себя. Поэтому способность к разнообразному расщеплению личности – показатель ее гибкости. Вместе с тем возникающие вследствие расщепления «субличности» могут иметь разный пол, возраст, обладать разной сексуальной ориентацией. Внутренний диалог выступает как главный способ поддержания модели мира в рабочем состоянии путем интерпретации. Это непрерывный, активный процесс, включающий в себя оценку ситуации, возможного поведения в ней, обсуждение потенциальной выгоды и риска, а также пригодности разных стратегий действий. Иногда человек способен удерживать в себе годами какое-то чувство, продолжая сам с собой внутреннее обсуждение, «пережевывание» старых проблем. Каждый хорошо знает, что такое «пилить опилки».

Интересный пример роли интерпретации приводит Э. Голдберг (78, с. 165). Пациентка страдала от не снимаемых ничем мучительных и изнуряющих болей, сочетающихся с депрессией и нарушениями сна. Ей сделали операцию, в результате которой она перестала обращаться с жалобами на боль, хотя если ее об этом спрашивали, говорила, что ощущает их. Впервые за многие месяцы она выглядела успокоившейся. В течение следующих недель у нее заметно улучшился сон и она высказывала значительно меньше спонтанных жалоб. Это наблюдение проясняет, что даже при сильной боли реальные переживания зависят от интерпретации. Один только сенсорный опыт сам по себе недостаточен для порождения субъективного ощущения страдания. (В данном случае исчез интерпретационный процесс более высокого порядка, связанный с лобными долями.)

Общая социально значимая часть модели мира , исторически устоявшиеся идеи, с пеленок воспринятые от родителей, выступают как клише, претендующие на выражение некоего объективного содержания, истинность которого удостоверена авторитетом государства, народа или истории. С помощью этих клише люди становятся приверженцами учений и социальных мифов, ибо они поставляют необходимые им смыслы существования, укореняющие их в жизни. Вера в них питается фундаментальной потребностью человека в надежности своего понимания событий и смысла своего существования. В этом случае мир представляется им достаточно упорядоченной действительностью и человек ее не боится! Общепринятые ценности и нормы помогают ему быстро, практически автоматически принимать решения, экономя интеллектуальные ресурсы. Воспитанный в рамках данного общества человек не должен каждый раз осознанно принимать решение, как ему поступать в конкретном житейском случае, – общество создало для этого идеальные шаблоны. Если бы человек в каждый момент оценивал общественные нормы критически, то неизбежно вступал бы в конфликт с окружающими. В этом случае он был бы вынужден преобразовывать травмирующую ситуацию с помощью механизмов психологической защиты. Поэтому общая часть моделей мира у чрезвычайно разных людей выступает как необходимое условие существования общества, определяя согласие его членов.

Стремление к душевному равновесию и гармонии с окружающими заставляет человека согласовывать свои действия с общепринятыми нормами, и это делает его поведение последовательным и непротиворечивым. Это не что иное, как условие устойчивого положения человека в социальной среде, где главное – предсказуемость его поступков для окружающих. Подобная предсказуемость предполагает стабильность его модели мира , что противоречит требованию ее подвижности и лабильности. Общие нормы для людей данного общества не исключают их заметных отличий в разных обществах. Когда человек сталкивается с представителями иной культуры, их отличия представляются ему ограниченностью восприятия и воображения, а на самом деле они являются результатом различий в интерпретации событий. Тем не менее эти отличия таковы, что приводят к культурному шоку. (225, с. 471). Еще Вольтер утверждал, что «каждый человек является созданием времени и общества, в котором он живет» (цит. по: 220, с. 301).

Из сказанного понятно, что опыт этой части модели мира складывается из последовательных истолкований событий. Как заметил А. Адлер (цит. по: 252, с. 210), человек переживает реальность не непосредственно, как восприятие, а через те значения, которые он ей придает, как нечто интерпретируемое в словах и символах. Таким способом новый опыт модели мира пополняет запас знаний, который направляет понимание текущих событий и помогает толковать и предвидеть последующие. Можно сказать, что модель мира постоянно подтверждает свою эффективность и защищает человека от страха и сомнений. Стремясь не входить в конфликтные отношения с обществом, то есть включиться в представления окружающих, человек привыкает все больше игнорировать те собственные ощущения, которые в эти представления не вписываются. Он их «не замечает», не узнает. А между тем не узнанное в прежнем опыте и в следующий раз не сможет быть воспринято и опознано. Та к и получается, что всякий вводимый в модель мира элемент представляет результат усечения неких восприятий и переживаний. Только в этом случае реальный мир для воспринимающего его человека искажается до узнаваемости.

Принятые в данном обществе нормы ограничивают развитие опыта, допуская движение лишь по привычным траекториям, а всякое существенное «рыскание» приводит к плачевным последствиям: либо к психической смерти вследствие разрушения нормального восприятия и понимания, либо к гражданской смерти из-за отторжения обществом, например диссидентов. Низкое соотношение приобретенного знания к унаследованному, обнаруживаемое в традиционных культурах, ассоциируется с культом старших как хранителей накопленной мудрости. В отличие от этого высокая пропорция приобретенного знания к унаследованному, обнаруживаемая в современных обществах, ассоциируется с культом юности как двигателя открытий и прогресса. С одной стороны, общество не может процветать благодаря только одному консерватизму, иначе обществу грозит застой. Для возможности прогресса должен работать механизм, уравновешивающий консерватизм и новаторство. С другой стороны, общество, готовое слишком легко отказаться от устоявшихся принципов и понятий и устремиться к новым и непроверенным, будет хрупким и нестабильным. Поэтому в каждом обществе с помощью явных и неявных правил достигается некий баланс, определяющий, сколь высокий барьер должна преодолеть новая идея, чтобы получить признание. Разные общества устанавливают эти барьеры на различных уровнях. Например, в науке чем более радикальна новая идея, тем выше порог для ее признания. Все более ускоряющийся темп накопления знания в ходе истории сопровождается возрастающей готовностью общества к пересмотру доминирующих устоявшихся положений. Вместе с тем, даже современные общества более вознаграждают консерватизм, чем новации (78, с. 141–142).

Полезный – не отвергаемый и не игнорируемый сигнал – осмысливается, то есть наделяется значением согласно заготовленному «списку». Все остальные сигналы маркируются как сенсорный шум. Поскольку они лежат в стороне от луча внимания, то их осмысление не производится. Только из избранных сигналов и творится для человека мир. Современный человек совершенно иначе, чем в пору Средневековья, трактует универсальные для всех культур понятия время, пространство, причина и т. п. Очень красочно это отличие показано в одном фантастическом рассказе Г. С. Альтова (7, с. 332). В нем описано, как космические пришельцы, вступив в контакт с жителями Древнего Вавилона, пытаются научить их новым операциям во время строительства Вавилонской башни. По замыслу пришельцев, башня должна была стать чем-то вроде учебного полигона: собрали – разобрали, собрали – разобрали… А для вавилонян же первое требование разобрать оказалось культурным шоком, сильнейшим потрясением, поскольку они жили в мире постоянных сооружений, строили на века, а камень был символом тысячелетней истории. И хотя пришельцы сразу восстановили башню, никто не поверил, что это настоящая башня и настоящий камень.

Поскольку изменение восприятия базисных категорий происходит медленно, то люди обычно даже не замечают, что понятия, которыми они привыкли пользоваться, давно трансформировались. Та к и получается, что в дальнейшем не сигнал определяет налагаемый на него смысл, а смысл манипулирует сигналом, приспосабливая его к себе. Тогда человек начинает верить, что, безоговорочно принимая внушенные социальным окружением системы ценностей и строя сценарии их достижения, он действует под давлением реальности, а не конструкций своей психики. Выходит, что человек сначала определяет, а потом видит, а не сначала видит, а затем определяет. Когда стереотип уже усвоен, то самые разнообразные факты с готовностью интерпретируются именно как подтверждающие его, включая те события, которые в равной мере допускают иное толкование и возможность опровержения. Способен ли человек увидеть хоть что-то непредвзято? Да, но для этого ему необходима специальная тренировка, чтобы устранить всякие мысли о том, что возможно увидеть в данном месте и при данных условиях. В противном случае поступки человека определяет в большей мере модель мира , нежели сама действительность. На самом деле пока разум не создал таких понятий, как «атом», «вирус» или «ДНК», данные аспекты действительности и не могли оказывать влияния на поведение, следовательно, поступки направляют не объективные обстоятельства, а субъективные представления о них.

Каков механизм, с помощью которого общечеловеческая часть модели мира руководит восприятием в принятом стиле? Это предвосхищающие схемы, подготавливающие человека к принятию информации строго определенного вида и, таким образом, управляющие его активностью. Покажем на примере, до какой степени господствующие в обществе ценности определяют зрительное восприятие. По свидетельству Б. Раушенбаха, избрать геометрической основой своего искусства не пластичный рисунок, а графику, похожую на чертеж, египетских мастеров заставили социальные нормы Древнего Египта. В те времена эгоцентризм в обществе еще не возобладал и человек ощущал себя частицей природы. Лишь много позднее взяло верх ощущение своей самобытности и мир разделился для человека на две части «Я» и «все остальное». Тогда и возникло субъективное восприятие пространства, а до этого царствовало объективное, лишенное индивидуальной точки зрения восприятие «мы», которому и соответствовало совершенно объективное изображение – чертеж. Ведь у множества людей, видящих некий предмет с разных ракурсов, общим является только объективная форма предмета. Поэтому в те времена и был в предпочтении чертеж – изображение, одинаково верное для всех (229, с. 217).

Совсем иные ценности, иная модель мира у христиан. Особенно отчетливо влияние этих норм проявилось в иконописи. С помощью условных приемов были найдены способы передачи христианских понятий художественными средствами. Они акцентировали особую значимость посмертного существования. В соответствии с этим мастера не считали нужным показывать святого в житейском облике, а рисовали таким, как если бы это был его посмертный, духовный облик. Иконописцы старались передать его вечный образ, не замутненный случайностями быстро меняющегося мира земных страстей. Так как назначение иконы – помочь молящемуся войти в общение с небесным покровителем, она должна была обладать мощной, чудотворной, внушающей силой. Решение этой задачи отразилось в построении пространства иконы, с обратной перспективой, изменяющей восприятие. Если прямая перспектива эпохи Возрождения и современности уводит зрителя в глубину пространства картины, удаляя от него изображение, то обратная приводит к ощущению наплыва изображенного на зрителя – он как бы становился соучастником происходящего (229, с. 265, 268).

Кроме части модели мира , общей для членов данного сообщества, в ней представлена индивидуальная часть. Человек восприимчив избирательно. Он открыт для всех влияний, но не «всеяден». Индивидуальность – не только результат, но и творец собственного развития. И если общечеловеческая часть облегчает взаимопонимание, то индивидуальная – далеко не всегда. Индивидуальная часть проявляется прежде всего в субординации мотивов («для вас важнее это, а для меня то»). И хотя впечатления получены индивидом от тех же событий, что и у сограждан, упорядоченность их по значимости (близости к вершине иерархии) может иметь особенности. Именно это и формирует неповторимость личностных норм. Библейский царь Соломон выявил эту иерархию, решая спор двух женщин о ребенке – обе претендовали на материнские права. Он приказал разрубить ребенка, отдав половину каждой. Этим приказом он моментально, безошибочно определил мать в той, которая отказалась от своих прав, чтобы сохранить ребенку жизнь. В этом отказе обнаружилась субординация мотивов, единственно возможная для матери. Из этого примера видно, что не только конечность собственной жизни регулирует иерархию ценностей и не всегда «жизнь» находится на вершине пирамиды. Чем глубже духовное развитие человека, тем дальше его высшие идеалы от оценки собственно жизни. Он обретает себя настолько, насколько теряет, забывает себя ради кого-то или чего-то. Ответ человека на вопрос: «Самое ли страшное ваша смерть?» – вскрывает иерархию его ценностей. «Нет. Страшнее смерть моих детей, потеря честного имени, утрата веры и любви».