Чтение онлайн

Правда, даже эта радость от собственной удали не могла полностью затмить опасения поэта, охватывавшие его каждый раз при мысли о встрече с «присматривающим» за ним Александром Бенкендорфом. В том, что встреча эта произойдет незамедлительно после того, как он вернется домой, Пушкин не сомневался. А вот о том, чем она закончится, — отделается ли он словесной выволочкой или его ждет наказание посерьезнее, — путешественник мог только догадываться. Впрочем, в какой-то мере он даже хотел получить по заслугам без всякого снисхождения. «Пусть лучше меня накажут по всей строгости, пусть это будет моей главной неприятностью, а во всем остальном мне и дальше сопутствует удача! — повторял Александр про себя, подъезжая к дому. — Пусть Бенкендорф рвет и мечет, лишь бы только Гончаровы изменили отношение ко мне!»

Эта мысль вертелась у него в голове все время, пока он здоровался со своим слугой Никитой, раздавал ему распоряжения и раскладывал в кабинете по привычным местам рукописи, чистую бумагу и перья. Пушкин торговался со своим будущим, как торгуются с кредитором, уговаривая его простить хотя бы часть долга или отсрочить платеж. Он готов был пострадать от властей за не разрешенную ему поездку в обмен на добрые отношения с семьей Натали. Он мечтал об этом, засыпая в невероятно мягкой и удобной после многочисленных ночевок где попало кровати и просыпаясь на следующий день.

Дожидавшееся его в гостиной письмо свидетельствовало о том, что все опасения и мечты Александра, скорее всего, сбудутся. Еще только подходя к столу, на котором оно лежало, молодой человек заметил большую круглую печать, показавшуюся ему очень знакомой. Руку к письму он протягивал осторожно, словно это была ядовитая змея или еще что-нибудь столь же опасное. Конверт же, наоборот, вскрывал резкими движениями, вцепившись в него длинными отточенными ногтями и едва не разорвав письмо пополам. Наконец в его руках оказался лист плотной бумаги, на котором было написано всего несколько строк. Александр Бенкендорф в своей обычной, безупречно-вежливой манере приглашал поэта явиться по хорошо известному ему адресу в III отделение канцелярии его императорского величества. Прийти туда предписывалось «как можно скорее», а понимать эти слова следовало как «немедленно после получения письма».

Тянуть время или искать предлоги для того, чтобы отложить визит в канцелярию, Пушкин и не собирался. У него у самого не хватило бы терпения ждать, гадая о том, какое ему придумают наказание за нарушение запрета. Поэтому он быстро вышел из дома, сожалея только об одном — что письмо из императорской канцелярии не пришло хотя бы на пару дней позже. Тогда он успел бы уладить все свои дела в Петербурге и уехать в Москву, к Гончаровым, успел бы узнать, рады ли они его визиту и не изменили ли своего отношения к нему, до того, как наказание за кавказское путешествие настигло бы его. Но Пушкин все же надеялся, что еще сможет нанести семье Гончаровых визит после объяснений с Бенкендорфом. «Не арестует же он меня сразу, в конце-то концов!» — убеждал себя он, сидя в экипаже и подъезжая к Фонтанке. Хотя полной уверенности в этом у него все-таки не было.

Однако начальник III отделения встретил провинившегося подопечного почти приветливым взглядом, хотя выражение лица у него все же было достаточно суровым.

— Садитесь, — предложил он Пушкину, указывая на кресло перед своим столом.

Тот, немного успокоившись, уселся, но в следующий момент его вновь охватила тревога. Хозяин кабинета остался стоять, и это не предвещало гостю ничего хорошего.

— Как прошла ваша поездка? — светским тоном поинтересовался Бенкендорф.

— Спасибо, очень удачно, — постарался так же непринужденно ответить Александр. — Мне необходимо было повидать брата, мы все не видели его уже очень давно, мать и сестра волновались за него… А теперь я лично убедился, что у него все хорошо.

Самому Пушкину этот ответ очень понравился. С одной стороны, он вроде бы и оправдывался таким образом перед Бенкендорфом, объясняя, почему уехал в театр военных действий, но, с другой, выглядело это не как оправдание, а как желание просто так, по-светски, поделиться хорошими новостями. При этом начальник канцелярии узнал от него все, что должен был узнать. Однако по едва заметной усмешке, промелькнувшей на лице Александра Христофоровича, Пушкину стало ясно, что его хитрость разгадали и не оценили по достоинству.

— Вы могли отправить письмо в полк, где служит ваш брат, — сказал Бенкендорф уже более жестко. — Я не думаю, что Лев Сергеевич — настолько бесчувственный человек, что не ответил бы на него как можно скорее и не сообщил своим родным, как у него обстоят дела.

— Лев совсем не бесчувственный, — возразил Александр, все еще стараясь делать вид, что не понимает истинной причины недовольства Бенкендорфа. — Но, к сожалению, немного легкомысленен, поэтому мог случайно забыть ответить или отложить ответ на потом… Знаете, как это бывает?

По лицу Александра Христофоровича было видно, что как раз этого он не знает, потому что всегда делает все необходимые дела вовремя и не забывает ни о чем важном. Но Пушкину уже не оставалось ничего другого, как продолжать рассказывать свою версию событий.

— Кроме того, почта в такие места идет очень долго и может вообще не дойти, — говорил он уже менее уверенно. — Письмо может затеряться в дороге. К тому же Лев мог написать нам, что у него все в порядке, чтобы нас успокоить, а на самом деле ему могла требоваться какая-то помощь… Я хотел собственными глазами убедиться, что он действительно не бедствует. Но его полк наступал все дальше на юг, я никак не мог его догнать, и вот в итоге вышло так, что я уехал… слишком далеко.

Последняя фраза получилась у него совсем беспомощной, и Александр Христофорович снова усмехнулся — теперь уже более явно. Пушкин замолчал, предчувствуя окончание «светской беседы» и начало менее приятного разговора. Бенкендорф, как и следовало ожидать, не проникся его беспокойством о младшем брате и не поверил в столь трогательную заботу о нем. Поэт напрягся и приготовился выслушивать в свой адрес не самые лестные слова. «Главное — сдержаться и не ответить ему какой-нибудь колкостью, — напомнил он себе. — Надо просто все вытерпеть и признать свою вину. Может, тогда и наказания никакого не будет. Заставят пообещать, что больше я никуда не уеду, — и все».

Но обычная проницательность, раньше почти никогда его не подводившая, в этот раз отказала ему. Бенкендорф ответил все так же спокойно, и в его голосе как будто бы даже зазвучали дружеские нотки.

— Вы, наверное, получили на Кавказе много ярких впечатлений? — спросил он, усаживаясь в свое огромное кресло и придвигаясь вплотную к столу. — И видели там много интересного, да?

— Ну… да, — удивленно кивнул Пушкин, не ожидая такого поворота беседы.

— Думаю, все это новое вы где-нибудь опишете? — продолжил тем временем свои расспросы глава канцелярии. — Или, может быть, уже описали?

— Да… — Поэт окончательно растерялся, но все же сумел взять себя в руки и придать своему лицу серьезное выражение. — Кое-что уже написал и собираюсь еще…

— Очень рад, — сказал Бенкендорф и, сделав паузу, уточнил: — За ваших поклонников.

Пушкин чуть заметно пожал плечами. В том, что глава III отделения не относится к любителям его книг, он и раньше никогда не сомневался. Да тот и сам не скрывал своего равнодушия и ко всей литературе, и к книгам поднадзорного ему Пушкина. Странно было лишь то, что Бенкендорф вообще заговорил о его стихах не с точки зрения их «крамольности», а просто по-человечески. Этого Александр ожидал меньше всего и сразу же заподозрил какой-то подвох.