Чтение онлайн

7

Методологические проблемы изучения “Истории Петра ”

Сегодня, когда речь заходит о каком-либо историческом произведении, прежде всего обращают внимание на уровень научной подготовки автора. Это естественно, поскольку со времен Пушкина истории выделилась в отдельную научную дисциплину и выработала определенные подходы к изложению исторического материала, среди которых полнота и критический анализ источников играют решающую роль. Когда П.Попов в своей работе писал: “Все данные сводятся к тому, что дальше Голикова Пушкин в собрании материалов не пошел, во всяком случае он систематически для своего труда вряд ли что еще изучал” 7, формально исследователь двигался в правильном направлении, полагая, что историческое произведение необходимо изучать по законам жанра, к которому оно принадлежит, но по существу допускал методологическую ошибку. Во времена Пушкина еще не выработался устойчивый критерий оценки исторического произведения. Он находился где-то между признанием нравоучительного смысла повествования, его занимательностью и установлением истины, которую с трудом можно было назвать научной, хотя Карамзин по-своему уже ставил вопрос о соотношении реальности и вымысла в изображении прошлого.

Утверждение из "Предисловия" к “Истории государства Российского", что самая прекрасная выдуманная речь безобразит историю, посвященную не славе писателя, не удовольствию читателей и даже не мудрости нравоучительной, но только истине, которая уже сама собой делается источником удовольствия и пользы" 8 вроде бы дает основание полагать, что историк все же придерживался научных представлений в своей работе. Но надо иметь в виду, что речь шла вовсе

8

не о критическом отношении к действительному историческому материалу, а о допустимости использования фантастических представлений в исторической работе, о проблеме, которая вообще находится за гранью научного мышления. И решалась она исследователем вполне оригинально: “...Что ж остается ему, прикованному, так сказать, к сухим хартиям древности? Порядок, сила, живопись... Нет предмета столь бедного, чтобы искусство уже не могло в нем ознаменовать себя приятным для ума образом”9. И предварялось размышлением, которое должно настораживать современного ученого: “История, отверзая гробы, поднимая мертвых, влагая им жизнь в сердце и слово в уста (...) расширяет пределы нашего собственного бытия; ее творческою силою мы живем с людьми всех времен...”, “Она мирит (...) с несовершенством видимого порядка вещей (...) она питает нравственное чувство и праведным судом своим располагает душу к справедливости, которая утверждает наше благо и согласие общества” 10. Очевидно, что данные выражения в большей степени описывают проблемы исторического литературного жанра ( для которого вопрос о соотношении фантастического и реального действительно является главным) - не столько научной, сколько художественной истины. Иными словами, историческое повествование во времена Пушкина еще носило черты литературного произведения, и разбирать его следовало с учетом специфических особенностей этого жанра.

И.Фейнберг, доказывая, вполне справедливо, историческую осведомленность Пушкина, на самом деле повторял ошибку Попова, пытаясь придать труду поэта несвойственное ему научное значение.

Две трети работы исследователя было посвящено критическому анализу источников “Истории Петра”. На этом фоне разговор о фрагментах подлинной пушкинской исторической прозы без какого-либо методологического обоснования выглядел малоубедительным, поскольку плохо согласовался с современными представлениями о научном труде. В итоге работа И.Фейнберга, при правильной постановке многих проблем, оказалась столь же противоречивой, как

9

и труд его оппонента.

Вопрос об исторической осведомленности поэта не был продиктован ни особенностями историко-литературного развития пушкинской эпохи, без решения которого терялось верное представление “общего хода вещей”, ни внутренним содержанием самой работы поэта. Суждение Леве-Веймара: “Взгляды Пушкина на основание Петербурга были совершенно новы и обнаруживали в нем скорее великого и глубокого историка, нежели поэта”11 отражало мнение западного человека с уже сложившимися научными представлениями. Для российского общества важный смысл имело то, что, по свидетельству Вяземского, “В Пушкине было верное понимание истории (...) Он не писал бы картин но мерке и объему рам, заранее изготовленных, как то часто делают новейшие историки” 12. Не случайно друг поэта и человек, хорошо ориентирующийся в общественных вкусах, характеризует “Историю Петра” как “Труд многосложный, многообъемлющий, почти всеобъемлющий. Это - целый мир!” 12 Того же мнения придерживался и Плетнев, который полагал, что в пушкинской работе открывалась бы не только историческая, но и “художественная правда” 14. Этим он подчеркивал иной, более важный, чем установление научной истины, смысл “Истории Петра”, тесно связанный с проблемой пушкинского историзма.

Так сложилось, что в работах, посвященных пушкинскому историзму, обычно ничего не говорится об “Истории Петра”, и, наоборот, - в исследованиях по “Истории Петра” нет упоминаний об историзме Пушкина. Это обстоятельство привело к серьезным искажениям в становлении и развитии одной из основных методологических проблем изучения творчества поэта. Томашевский в работе “Историзм Пушкина” определил, что “для Пушкина история является уже картиной поступательного движения человечества, определяемого борьбой социальных сил, протекающих в разных условиях для каждой страны” 15. Конечно, многообразие пушкинского

10

гения позволяет, в частности, сделать и такой вывод. Единственное, что при этом теряется, - само многообразие. В результате возникает противоречие, которое заставляет исследователя постоянно оговаривать условия, в которых его метод действует. Так, в случае с “Борисом Годуновым”, Томашевский, объясняя очевидное отсутствие классового подхода, говорит, что у Пушкина “самое понимание исторического процесса не лишено еще черт исторического романтизма” 16. Но и после того, как по мнению исследователя, “существенное изменение во взглядах Пушкина на ход исторических событий (...) произошло около 1830 г. и отразилось в его творчестве 30-х годов” 17, Томашевский продолжает утверждать, что “все политические проекты Пушкина (...) производят впечатление умозрительных построений...” 18, что в публицистических заметках поэт “...утопически рисует положение дворянства в каком-то воображаемом политическом строе”, и наконец выводит формулу, в которой несовершенство своего метода приписывает творчеству Пушкина: "...если мы проследим трактовку этих тем в разных набросках Пушкина, то сразу натолкнемся на противоречия. Одни и те же явления Пушкин расценивает различно в зависимости от того, подходит ли он к ним с романтическими эмоциями или со строгими оценками историка” 14.

Ту же мысль подхватывает Эйдельман в работе “Пушкин: История и современность в художественном сознании поэта”, придавая ей вид научного определения: “ ... "художественный вариант" истории у Пу шкина обычно предшествуег научно-публицистическому. Так, поэмы о Петре написаны прежде "Истории Петра"; "Капитанская дочка" задумана раньше "Истории Пугачева"” 20. Очевидно, что исследователь, будучи не в состоянии объяснить взаимосвязь художественной и публицистической деятельности поэта, старается переподчинить одно другому, тем самым как бы снимая противоречие, а на самом деле лишь разрушая целостное восприятие пушкинского творчества. При этом аргументация Эйдельмана сама выглядит довольно противоречивой. Во-первых, “Полтаву" вряд ли можно отнести к разряду “поэм о Петре”,

11

а “Медный всадник” создавался одновременно с работой над “Историей Петра”. Во-вторых, если следовать логике ученого, что первоначальный замысел “Капитанской дочки” ставит ее выше “Истории Пугачева”, то “Историю Петра” вообще следует считать предшественницей всех “поэм о Петре”, поскольку она была задумана в 1827 году.

Одну из причин, которая заставляла многих ученых искать противоречия Пушкина там, где их не было и не могло быть, верно определил Б.Энгельгардт в работе “Историзм Пушкина”, написанной, кстати, задолго до аналогичных работ Томашевского и Эйдельмана: “Исторические взгляды Пушкина изучались по преимуществу с социально-политической точки зрения (...) развитию всеобъемлющего исторического воззрения на мир и соответствующего исторического переживания жизни почти не уделялось внимания - все сводилось к оценке прогрессивного и реакционного элемента в исторических воззрениях поэта”21. Исследователь ближе других подошел к пониманию пушкинского историзма, говоря о поэте, что “...он учится не только у Шекспира или Скотта, по и у древних русских хронистов, произведения которых были ему довольно хорошо знакомы” ’’ Однако даже методологическая ошибка - стремление соотнести исторические взгляды поэта с научными представлениями привела Энгельгарда к выводу, которого иными средствами добивались его оппоненты: “...в самом поэте не выкристаллизовалось твердых и определенных убеждений. С'мутные предчувствия, не совсем ясные идеи, которые скорее можно отнести к эмоциональным, чем к чисто-теоретическим переживаниям, могли лишь определить общее направление духовной эволюции..” ''

Высокая оценка, данная Пушкиным “Истории государства Российского”, позволяет говорить о том, что в ней прежде всего следует искать ответы на многие вопросы, связанные с проблемой пушкинского историзма. Уже говорилось, что карамзинская работа по исполнению близка к литературному жанру. Об этом свидетельствует и метод, которым пользовался Карамзин в своей работе: “...надлежало или не сказать ничего, или сказать все о таком-то князе, дабы он жил в нашей

12

памяти не одним сухим именем, но с некоторой нравственной физиогномиею” 24. Казалось бы, только художник мог позволить себе вводить или не вводить тот или иной персонаж в произведение, придавая этому определенный мировоззренческий смысл и нравственное значение. Вместе с тем, историк утверждает, что “...история не роман, и мир не сад, где все должно быть приятно: она изображает действительный мир” 25. Возникает противоречие, но только в том случае, если под действительностью понимать строгое, рациональное описание мира. Современный человек практически забывает, что в любое научное знание основывается на аксиомах, то есть положениях принимаемых на веру, и в корне своем имеет не больше прав считаться объективнее иррациональных, религиозных представлений. Проблема заключается в том, что наука стремится изменить мир, отсеивая как бы случайное и второстепенное в его развитии, а религия объединяет мир, примиряет человека с действительностью и многообразием жизни. Во времена Карамзина и Пушкина последний подход был понятным -нравственный закон еще воспринимался, как закон действительный. Известный отрывок: “Г-н Карамзин неправ...Законы нравственные ... не суть законы гражданские” интересен прежде всего не тем, что он отражает взгляды молодого Пушкина, а самой постановкой вопроса, уже невозможной в наше время. Карамзин писал в предисловии: “История в некотором смысле есть священная книга народов: главная, необходимая; зерцало их бытия и деятельности; скрижаль откровений и правил...”26. Пушкин не сразу, но достаточно быстро согласился с этим, поскольку уже в 1826 году писал, что “Историю русскую должно будет преподавать по Карамзину” (XI,47).

Можно сказать, что “История государства Российского” была одновременно и художественной и научной работой. Научной - поскольку предъявляла определенные требования к источникам, художественной - потому, что основывалась на иррациональных принципах освоения исторического материала. Последнее предполагало использование в рассуждениях не понятий, а образов, не определений,

13

а мегафор, что, в свою очередь, представляло серьезное затруднение для рационального мышления. Без учета критерия нравственной оценки карамзинский текст мог показаться чередой парадоксов и благоглупостей. Вместе с тем, неправильно было бы смешивать художественный и научный подходы, представляя “Историю государства Российского” в форме их случайного гибрида. Жанр, в котором писал Карамзин, вероятно, следует определить как действительную историю, близкую к житийной литературе. От художественной истории ее отличает отсутствие вымысла, от научной -с трогой аргументации. Карамзин писал: “Историк рассуждает только в объяснение дел, там, где мысли как бы дополняют описание (...), где ищем действий и характеров (...) Искусное повествование есть долг бытописателя, а хорошая отдельная мысль - дар”27. Таким образом история представляется не законченной схемой, определяющей будущее той или иной общественной идеологии, а в виде незавершенного действия. Диктуется это вневременным характером нравственного закона. Историк прежде всего старается передать многоплановую картину эпохи, поскольку смысл происходящего уже определен Священным писанием: “Не дозволяя себе никакого изобретения, я искал выражений в уме своем, а мыслей единственно в памятниках; искал духа и жизни в тлеющих хартиях; желал преданное нам веками соединить в систему...изображал не только бедствия и славу войны, но и все, что входит в состав гражданского бытия людей: успехи разума, искусства, обычаи, законы, промышленность (...) хотел представить и характер времени и характер летописцев: ибо одно казалось мне нужным для другого” 2

Незадолго до смерти Пушкин опубликовал в “Современнике” статью о “Собрании сочинений Георгия Кониского...", в которой, отмечая заслуги священнослужителя-историка, изложил свое понимание исследовательской работы, во многом повторяющее мнение Карамзина: "Он сочетал поэтическую свежесть летописи с критикой, необходимой истории (...) Под словом критики я разумею глубокое

14

изучение достоверных событий и ясное, остроумное изложение их истинных причин и последствий”(ХII,18,19). Поэзия оживляла картины прошлого, но оживленные, они приобретали характер, который не укладывался в определенную схему. Представленные в развитии, они содержали все веяния своего времени, а потому, при желании, можно было выделить любое из них в качестве основного. Пушкин писал в первой статье, посвященной “Истории русского народа” Полевого: “Не должно видеть в отдельных размышлениях насильственного направления повествования к какой-нибудь известной цели. Историк, добросовестно рассказав происшествие, выводит одно заключение, вы другое”(ХI, 120-121). Естественно, что тот, кто настаивает на своем понимании истории, неизбежно разрушает ее целостное восприятие и создает противоречия, в которых винит автора.