Чтение онлайн

26

который выстроил Петр I” 60 и т.д. Обладая определенным литературным даром, она ни разу не изменила протокольному стилю при упоминании о предшественнике-реформаторе, не назвала его Великим. Кое-что проясняют записки одного из сподвижников императрицы графа Ф.Г.Головкина, представителя старинной русской фамилии, камергера Екатерины II: “Она увидала, что порядок вещей, противоположный тому, который был установлен Петром I, являлся единственным лекарством против развивавшихся болезней, порожденных его преобразованиями” 61. По мнению Головкина, Екатерина собиралась “снова обнародить народ”. П.И.Бартенев, публикуя в 1907 году в “Русском архиве” работу “Екатерина Великая про своих царственных предшественников и современных ей государей”, предварял ее, в частности, следующими строками: “Далее обращается она к любимой своей мысли о доблестях допетровской России и выставляет св. Александра Невского, который был героем ее воображения, как писала она Гримму, и которого именем назвала она первого своего внука” 62. Эта же мысль находит подтверждение и у современного историка: “Пристальное внимание Екатерины к первому императору породило у нее критическое отношение, усиливавшееся с годами. Хотя это критическое отношение императрица могла бы почерпнуть уже у своего излюбленного Монтескье, считавшего Петра Великого тираном, большая часть наблюдений были ее собственные, основанные на постоянном обдумывании роли преобразователя, в особенности после того, как она заняла его трон и непосредственно столкнулась со многими его делами и проблемами” 63. Но Екатерина II, сторонница рационализма, в новом веке получившего дальнейшее развитие в трудах французских просветителей, не хотела лишаться преимуществ власти, доставшихся ей от Петра, полагая, что сможет воспользоваться ими в более гуманных целях. В итоге она лишь несколько модифицировала государственный строй, создав условия для развития дворянского сословия, но ни одного принципиального противоречия послепетровской России не решила.

27

Обычно для иллюстрации “антипетровских” настроений в екатерининское время приводятся записки князя М.М.Щербатова, стоявшего якобы в оппозиции к правительству. Действительно, у Щербатова есть строки критикующие Петра, о чем говорит название самой известной его работы, и все же князь вовсе не был противником самодержца-реформатора: "...возможно ли было льстить себя, яко некоторые ныне мудрствуют, чтоб Россия хотя не толь скоро, однако бы не весьма поздно и не претерпев ущерба, естли бы Петр Великий и не употребил самовластия, могла достигнуть - не токмо до такого состояния, в каком ныне ее зрим, но и в вящшее добротою?”64. К тому же Щербатову принадлежит мысль, которую до сих пор многие исследователи считают чисто пушкинской и которую поэт использовал, по определенной причине, о чем еще будет сказано, в записке “О народном воспитании”: “...Прежде всего почитаю за долг изъяснить, что хотя я и осмеливаюсь представить мои мнения для отмены вышеозначенных законов, но делаю это не потому, чтобы сердце мое недовольно было проникнуто благодеяниями Императора Петра Великого, который соизволил учредить эти законы. Обстоятельства времени и разные случаи принудили его сделать для нашего же благополучия такие положения, которые ныне, при благополучной державе нашей Всемилостивейшей Государыни, от изменения нравов, не только не полезны, но скорее могут быть вредны” 65. Речь шла о чинах, введенных Петром. Очевидно, как закон о престолонаследии лишал Россию устойчивой династической власти, так и Табель о рангах не позволял сформироваться в стране правящему сословию. Личное дворянство было первым шагом на этом пути, но оно не создавало традиций и внутрисословных связей. Не случайно в екатерининское время многие новые дворяне принялись сочинять родословные, что вызвало критику идеолога крайнего рационализма А.Н.Радищева в книге “Путешествие из Петербурга в Москву”. Широко известны строки из его “Письма к другу, жительствующему в Тобольске...”: “...Мог бы Петр славнее быть, возносяся сам и вознося отечество свое, утверждая

28

вольность частную” 66. Значительно реже цитируется вывод: “Итак, вопреки женевскому гражданину 67, познаем в Петре мужа необыкновенного, название великого заслужившего правильно (...) дал первый стремление столь обширной громаде, которая яко первенственное вещество была без действия... истребил последние признаки дикой вольности своего отечества”68.

Иначе думали дворяне, посвященные в проблемы власти и реально влияющие на политику государства. Княгиня Дашкова, участница дворцового переворота Екатерины II, писала: “Он ( Петр А.Л.) был гениален, деятелен и стремился к совершенству, но он был совершенно невоспитан, и его бурные страсти возобладали над его разумом. (...) его невежество не позволяло ему видеть, что некоторые реформы, насильственно введенные им, со временем привились бы мирным путем в силу примера и общения с другими нациями. Если бы он не ставил так высоко иностранцев над русскими, он не уничтожил бы бесценный, самобытный характер наших предков. Если бы он не менял так часто законов, изданных даже им самим, он не ослабил бы власть и уважение к законам. Он подорвал основы Уложения своего отца (...) Он почти всецело уничтожил свободу и привилегии дворян и крепостных; у последних он отнял право жалобы в суд на притеснения помещиков. Он ввел военное управление, самое деспотическое из всех, и, желая заслужить славу создателя, торопил постройку Петербурга весьма деспотичными средствами: тысячи рабочих погибли в этом болоте, и он разорил дворян, заставляя их поставлять крестьян на эти работы и строить себе каменные дома в Петербурге (...) Он построил Адмиралтейство, хотя вода в Неве так мелка, что на этих верфях строят только корпуса судов, которые затем с величайшим трудом и расходами заключают в камели и перетаскивают в Кронштадт” 69. Сказать, что это просто резкая критика, или тенденциозное мнение частного лица, мало - чувствуется работа широкого ума, склонного принимать не только теоретические, но и практические решения. И все же рационализм княгини, подмеченный Пушкиным, и здесь диктовал логику мышления:

29

“...время монарха слишком драгоценно, чтобы тратить его на работы простого мастерового” 70. Далее Дашкова говорит о тех мерах, которые приняла Екатерина в “антипетровском” направлении: “В наших законах существовал противовес деспотизму помещиков, и хотя Петр I и уничтожил некоторые из этих законов и даже целый порядок судопроизводства, в котором крестьяне могли приносить жалобы на своих помещиков, в настоящее царствование губернатор, войдя в соглашение с предводителем дворянства и депутатами своей губернии, может изъять крестьян из-под деспотического давления помещика и передать управление его имениями и крестьянами особой опеке, состоящей из выбранных самими дворянами лиц” 71.

Радищев и Дашкова представляли два встречных направления общественной мысли, в равной мере вызванных идеями Просвещения: с одной стороны, стремление освободить народ и разрушить традиционный уклад жизни, с другой - желание добиться национального и сословного единства. Личность Петра одновременно объединяла и разделяла дворян. Екатерина II дала толчок к развитию самосознания правящего сословия, но ее национальная политика, основанная, прежде всего, на военных успехах и сильной централизованной власти, по-существу ничем нс отличалась от петровской и лишь замедлила ход дальнейшего расслоения дворянства. Культ реформатора был потеснен культом Екатерины, но не надолго. На рубеже XVIII и XIX веков Павел I отменил закон о престолонаследии, и тем самым вернул династию в рамки естественною права, избавив потомков от необходимости наследовать идею, а не государство. Но проблема формирования правящего сословия не была решена. Дворянство, оставаясь в прежнем состоянии, не могло согласиться с односторонним усилением монархии. В начале царствования Александра, успокоенная тем, что новый государь собирался править “по законам и сердцу бабки нашей Екатерины Неликой”, Дашкова отправилась устраивать жизнь собственных белорусских крестьян в том же духе. Вернувшись ко двору через год, она нашла перемены иного

30

порядка: “Каково было мое негодование, когда я услышала, что лица, окружавшие государя и обыкновенно враждовавшие между собой, однако в один голос поносили царствование Екатерины II (...) В противовес ей они восхваляли до небес Петра I, этого блестящего деспота, этого невежду, пожертвовавшего полезными учреждениями, законами, правами и привилегиями своих подданных ради своего, честолюбия...”72. Вопрос о национальном и сословном самоопределении встал с еще большей остротой, и личность Петра вновь заняла привычное место в политической жизни страны.

В это время появляются художественные произведения, посвященные реформатору, характерным примером которых можно считать эпическую поэму С.А.Ширинского-Шихматова “Петр Великий” (1810). К.Н.Батюшков иронично отозвался о ней в эпиграмме “Совет эпическому стихотворцу”, предложив автору назвать ее “Петром Длинным”, “Петром Большим”, но только не “Петр Великий”, имея в виду, прежде всего, слог поэмы 73, но косвенно и сам предмет повествования. Многие, в том числе и “екатерининские старцы”, понимали, что без перехода к мирной экономике, ослабления крепостничества будущее России и самого дворянства находится под угрозой. Существовало два пути для устранения противоречий - обратиться к опыту допетровской Руси или продолжить заимствование западных моделей государства, в частности, формы конституционной монархии. Первый путь отражал интересы крупноземельного, родовитого дворянства, второй - мелких и средних помещиков. Последний был ближе Александру, опасавшемуся усиления правящего сословия и очередного дворцового переворота. Царю доставляло удовольствие видеть, как спорят между собой представители верхушек разных дворянских партий. Найдя поддержку у разночинцев, он попытался провести реформу в духе петровского рационализма, но встретил серьезное возражение авторитетных людей России. Н.М.Карамзин написал в 1811 году Александру I записку “О древней п повой России в ее политическом и гражданском отношениях” по

31

просьбе великой княгини Екатерины Павловны. Последнее обстоятельство заставляло историка избегать резких оценок, но он не скрывал своей нерасположенности к Петру. Само вступление - “Явился Петр” 74 на фоне мирного, “без порывов и насилия”, течения допетровской жизни как бы подчеркивало неестественный, спонтанный характер появления реформатора. Эта фраза станет ключевой при упоминаниях о Петре в книгах многих авторов, в том числе и в пушкинской работе “О ничтожестве литературы русской” и в ранее цитируемой статье Герцена. По сути дела, Карамзин присоединился к обвинениям, предъявленным Петру Щербатовым и Дашковой с позиций европейского просвещения: “...страсть к новым для нас обычаям преступила в нем границы”75; “Петр уничтожил достоинство бояр: ему надобны были министры, канцлеры, президенты!” 76; “К несчастью, сей государь, худо воспитанный (...) захотел сделать Россию - Голландией”; “Петр, любя в воображении некоторую свободу ума человеческого, долженствовал прибегнуть ко всем ужасам самовластья для обуздания своих, впрочем, столь верных подданных”77; “Утаим ли от себя еще одну блестящую ошибку Петра Великого? Разумею основание новой столицы на северном крае государства, среди зыбей болотных, в местах, осужденных природою на бесплодие и недостаток”78. Но критика Карамзина имела и другую, более важную сторону. Хорошо понимая неуязвимость государственной политики Петра, подкрепленной военными победами и видимым усилением мощи России, историк сосредоточивает внимание на ее внутренних, духовных итогах: “Петр не хотел вникнуть в истину, что дух народный составляет нравственное могущество государств, подобно физическому, нужное для их твердости. Сей дух и вера спасли Россию во времена самозванцев; он есть не что иное, как (...) уважение к своему народному достоинству79 ”80. Такой подход не замедлил сказаться на внутреннем состоянии государства: “...со времен Петровых высшие степени отделились от нижних, и русский земледелец, мещанин, купец увидел немцев в русских дворянах, ко вреду братского, народного единодушия государственных состояний”81. Результат оказался

32

плачевным: “Мы стали гражданами мира, но перестали быть, в некоторых случаях, гражданами России. Виною Петр” 82. Карамзин прямо указывает источник бедствия: “Ничто не казалось ему страшным (...) Петр объявил себя главою церкви, уничтожив патриаршество, как опасное для самодержавия неограниченного”83.

Можно говорить, что ко времени поступления Пушкина в Лицей отношение общества к Петру было неоднозначным. Сомнения вызывало прежде всего нравственное лицо реформатора, его роль в разрушении традиционных устоев российского общества - основ православной культуры. Являясь примером сильного государственного лидера, символом Просвещения - кто будет возражать против усиления империи?
– Петр до конца не устраивал ни одну из противоборствующих сторон. Обе они хотели добиться того же, но другим путем, не разрушая национального своеобразия России. Западники искали примеры в Европе, славянофилы - в истории. События, связанные с французской революцией, ослабили позиции первых и уравняли силы противников.

Литература, посвященная Петру, тоже носила отпечаток известной неопределенности. С одной стороны, существовал жанр исторического анекдота, например, Штелина и Нартова, ориентированный на сторонников Петра, и целый пласт иностранной литературы, о которой Дашкова высказалась в свойственной ей резкой манере: “...некоторые невежественные или льстивые иностранцы провозгласили его (Петра) создателем великой империи, задолго до него игравшей большую роль, чем та, которая выпала на ее долю в его царствование” 84. Об этой литературе Пушкин мог прочитать и в предисловии Щербатова к “Журналу Петра Великого”: “...чужестранность сих писателей, не сведение внутренних обстоятельств, некоторые пристрастия и предубеждения учинили, что не могли мы от их рук верной истории сего Великого Государя иметь”85. С другой стороны, в работах Руссо и Монтескье фигура Петра подвергалась резкой критике.

Конечно, и раньше Пушкин слышал вокруг себя противоречивые мнения о Петре - семейные предания Ганнибалов и

33

литературные знакомства отца имели разнохарактерную направленность, но в Царском Селе, а затем и в Петербурге, поэт окунулся не просто в борьбу идеологий, а был поставлен в довольно сложные условия выбора - политические взгляды Карамзина, человеческий авторитет которого Пушкин ставил высоко, открыто противостояли мнению молодых, а потому особенно близких поэту, декабристов: Н.Тургенева, Н.Кривцова, П.Каверина, П.Чаадаева. И все это происходило при непосредственном участии поэта. Вместе с тем, Отечественная война 1812 года по-иному поставила проблему национального самоопределения. Если раньше она лишь сопровождала ход сословной организации дворянства, то теперь выделилась в отдельную общенациональную задачу. Это в какой-то мере примиряло противников и сторонников реформ. Речь шла уже не только о просвещении и разумном управлении народом, но и об "уважении его достоинства” и традиционных интересов. Фигура Петра отошла в тень, но проблема самодержца оставалась нерешенной, поскольку составляла основу рационального мышления большинства участников политической жизни России.