Чтение онлайн

20

Глава 2

Мировоззренческий уровень изучения “Истории Петра”.

Сложность восприятия “Истории Петра” связана не только с проблемой пушкинского историзма. Она заключена и в самом предмете исследования. Образ Петра давно уже перестал играть в нашей культуре роль исторической личности и превратился в символ определенного отношения к жизни. Реформы Петра изменили не только государственный, но и духовный облик России. Православная культура, исповедующая высокие идеалы любви и терпения, была постепенно вытеснена культом человека, сумевшего удивить мир явлением своих военных и политических побед. Сегодня, при смене многих нравственных ориентиров и переоценке исторических событий, личность Петра по-прежнему сохраняет притягательность. Обсуждение недостатков характера самодержца и жестоких способов его правления, стало общим местом, оживляющим образ реформатора, но никак не затрагивающим вопрос о пользе и необходимости проводимых им реформ. Спорят о подходах, но забывают, что корни нынешних проблем России содержатся в петровской эпохе.

Усилиями одной исторической науки и государства добиться подобного результата было бы невозможно. Здесь требовалось участие общенационального, духовного авторитета художника, способного своим искусством подтвердить ведущую роль, российского императора в культурной жизни общества. Еще в 1833 году голос Герцена звучал довольно безадресно: “Не поражает ли каждою из нас равнодушие России к Петру? (...) есть ли тот поэт, которого он вдохновил, есть ли, наконец, творение, в котором бы достойным образом описаны были деяния Великого”48. Но уже спустя чуть более десятилетия, оценивая творческое наследие Пушкина, Белинский настаивал, обращаясь к

22

определенной аудитории: “Имя Петра Великого должно быть нравственною точкою, в которой должны сосредоточиться все чувства, все убеждения, все надежды, гордость, благоговение и обожание всех русских (...) И Пушкин нигде не является ни столько высоким, ни столько национальным поэтом, как в тех вдохновениях, которыми обязан он великому имени творца России (...) Жаль только, что их слишком мало”49. Критик надеялся, что пушкинский гений послужит “путеводной звезде русского народа”, и сокрушался, что это не происходит в убедительной форме.

Едва ли не на том же основании и Анненков без должного внимания отнесся к рукописи “Истории Петра”. В какой-то мере исследователь был прав, когда писал, что цензурные ущемления повредили пушкинский труд, но вряд ли они лишили его “почти всякого интереса” 50. Возможно и то, что условия политического режима заставили Анненкова анонсировать работу Н.Устрялова в биографии поэта, существенно принижая ценность пушкинских “материалов”: “...теперь уже потеряна и своевременность их выхода. “История Петра Великого” приводится к окончанию одним из известных наших ученых” 51. Но общая характеристика труда Пушкина -“...последовательный рассказ материалов (...) в нынешнем виде (...) не может иметь ни значения исторической картины, ни критической оценки документов”52– целиком на совести биографа.

Со временем историки подготовили почву для самых широких обобщений, государственная идеология создала условия для сакрализации личности Петра, но крупные русские писатели так и не смогли преодолеть известной робости перед гигантской фигурой самодержца. И тогда вспомнили о Пушкине, о том “малом”, что нашел у него Белинский. Сначала И.С.Тургенев на открытии памятника поэту и Москве в 1880 г. повторил слова критика: “Вспомните, мм. гг., Петра Великого, натура которого как-то родственна натуре самого Пушкина. Недаром же он питал к нему особенное чувство любовного благоговения!”53. Утверждение это еще могло быть отнесено к разряду

23

обычных преувеличений, свойственных пафосу подобного рода мероприятий, - к факту внутренней жизни литературной России. Но, когда на юбилейных торжествах, посвященных столетию со дня рождения поэта, историк Ключевский произнес: “...На протяжении двух последних столетий нашей истории были две эпохи, решительно важные в движении русского самосознания. Они ознаменованы деятельностью двух лиц, работавших на очень далеких одно от другого поприщах, но тесно связанных логикой исторической жизни. Один из этих деятелей был император, другой - поэт, Полтава и Медный Всадник образуют поэтическую близость между ними” 54– оказалось, что произошло невероятное - Пушкина причислили к сотрудникам Петра. Вопреки замыслу поэта, образ Медного всадника стал тем недостающим звеном, который превращал яркую политическую фигуру реформатора в символ национальной культуры.

Исследователи, историки, писатели, обсуждая поэму, думали уже не о подлинном отношении поэта к реальному Петру, а о том, насколько это отношение соответствовало мифу о самодержце. Более того, все творчество поэта стало рассматриваться как “апофеоза Петра” 55. В характерной манере высказался Ю.Лотман: “...И если нынешние критики Петра порой утверждают, что судьба России сложилась бы более счастливо без этой государственности, то вряд ли найдется человек, который хотел бы представить себе русскую историю без Пушкина и Достоевского, Толстого и Тютчева”56. Имя Пушкина стоит первым не случайно, определяя неизбежный выбор в пользу реформатора. Исправить положение, внести ясность в принципиальную разницу двух национальных характеров могла лишь “История Петра”, но о ней забыли. Неожиданное возвращение потерянной рукописи в 1917 г. тоже оказалось не замеченным. Ею занялись, когда культ самодержца достиг своего апогея, и пушкинский труд оказался еще более неуместным. Искали подтверждение “апофеозы Петра”, но вновь не нашли. В работе П.Попова “История Петра” была поставлена на порядок ниже анненковской оценки - почти на уровень литературной компиляции,

24

“свободного переложения Голикова” 57. Попытка И.Фейнберга восстановить подлинное содержание исторического труда Пушкина, при этом не затрагивая основ культа, закончилась неудачей - восприятие идеи и формы пушкинской работы требовало иного подхода, иного взгляда на саму личность царя-реформатора. Кроме того, важно было вернуть “Историю Петра” в круг тех общественных настроений и мировоззренческих проблем, в которых она создавалась, чтобы в полной мере оценить значение исторической работы поэта, ход его мысли и участие в процессе, на долгие годы определившем характер государственной жизни России.

Принято думать, что во времена Пушкина отношение к Петру в целом сложилось в привычной для нас форме и менялось только в оттенках. Мнение это общее и не бесспорное. Кажется не вызывает сомнения, что императорская семья от Елизаветы и до Александра безоговорочно поддерживала культ реформатора. Но уже Екатерина I оказалась в неловком положении, благодаря законотворчеству мужа. Петр не только не справился с первейшей обязанностью самодержца - оставил трон без преемника, но изменил и сам принцип престолонаследия, утвердив приоритет духовного родства над кровным, и лишил своих родственников законных прав на престол. В результате, Елизавета, заточив в крепость наследника Анны Ивановны, именем отца открыто нарушила его же собственный закон, прейдя к власти на правах ближайшей родственницы. Ей пришлось оправдываться и сочинять историю о якобы утаенном завещании матери, но для тех, кто привел “дщерь Петрову” к власти, важно было не столько ее семейное, сколько духовное родство с реформатором. Петровские преобразования раскололи элиту российского общества, создав целое сословие людей, чье право на власть и привилегии подтверждались не происхождением и знатностью, а личной выслугой перед государем.

Петр стал кумиром нового дворянства. Одическая литература тех дней тому свидетельство. М.В.Ломоносов, человек, поднявшийся из низов общества, иначе и не мог смотреть на самодержца: “...Мыслям

25

человеческим предел предписан! Божества постигнуть по могут! Обыкновенно представляют его в человеческом виде. И так, ежели человека Богу подобнаго, по нашему понятию, найти надобно, кроме Петра Великого не обретаю” 58. Хотя в этом высказывании сохранена христианская фразеология, главным в нем остается дух рационализма, близкий к провозглашению человекобожия.

С XVII века в разных формах рационализм утверждается в Западной Европе. Достижения науки, общий уровень образованности создавали иллюзию, что мир находится в руках просвещенного, вооруженного точными знаниями человека, а государство - инструмент для достижения определенных целей. Использовать его должна была личность, наделенная абсолютной властью - естественно, от Бога, -способная вести граждан, вплоть до принуждения, к достижению “общего блага”, каким оно представлялось в трудах Гоббса, Спинозы, Локка, Лейбница. Последний начертал по просьбе Петра план государственного переустройства России. Но в стране, где не было ни науки, ни отвлеченно мыслящих людей, рационализм неизбежно привел к культу силы и созданию военизированного государства. Декабрист Фонвизин писал по этому поводу: “...Гениальный царь не столько обращал внимание на внутреннее благосостояние народа, сколько на развитие исполинского могущества империи... и не только ничего не сделал для освобождения крепостных, но (...) еще усугубил тяготившее их рабство” 59. После смерти самодержца новые дворяне повели борьбу против родовой знати за “петровское” наследство. Обе стороны одинаково пользовались слабостью дома Романовых, но первые легко прибегали к радикальным мерам и побеждали, сажая на трон свою “матушку”. Преемники Петра на российском престоле должны были, с одной стороны, поддерживать культ реформатора, опираясь на силу его сторонников, а с другой - как-то исправлять последствия петровских преобразований. В Манифесте 1762 года Екатерина II объявляла себя духовной наследницей Петра, но в ее личных “Записках” о нем говорится мало и сухо: “к дому Петра I”, “в доме,