Чтение онлайн

40

почестей государственных”(ХI,14). К тому же в провинции разговор о патриотизме и нравах всегда обостряется особой склонностью людей к традиционным взглядам. И Карамзин и петербургские декабристы, называя самодержца великим, понимали, что объективно деятельность Петра-просветителя принесла вред. Противоречие их не смущало, поскольку в реальной политике мысль не ищет глубоких оснований. Другое дело Н.С. Алексеев, в тетради которого сохранились “Заметки”, Ф.Ф.Вигель, А.Ф.Вельтман, В.П. Горчаков - парадоксы их не устраивали, политикой они не увлекались и хотели видеть в жизни и в Петре больше определенности и законного права заниматься служебной карьерой. Дневник Долгорукова отразил их взгляды в полной мере: “ 11 января 1822 года (...) Во время стола слушали рассказы Пушкина (...) он всегда готов у наместника, на улице, на площади всякому на свете доказать, что тот подлец, кто не желает перемены правительства в России”102; “1 апреля (...) Пушкин спорил за столом с наместником на счет нынешней нравственности и образа жизни. Он защищал новые правила, новые обычаи, Низов, напротив, воздал хвалу старым” 103; “15 апреля (...) Пушкин рассуждал за столом о нравственности нашего века, отчего русские своего языка гнушаются, отчизне цены не знают, порочил невежество духовенства (...) Мы все слушали со вниманием” 104; “30 апреля (...) Пушкин и он (Эйсмонт А.Л.) спорили за столом на счет рабства наших крестьян. Первый утверждал с горячностью, что он никогда крепостных за собою людей иметь не будет (...) и всякого владеющего крестьянами почитает бесчестным (...) Я не осуждаю со своей стороны таковых диспутов, соглашусь даже и в том, что многие замечания Пушкина справедливы” 105. Можно подумать, что в этих свидетельствах Пушкин действительно пропагандирует декабристские идеи 106, но надо учитывать, что разговоры ведутся в дружественном поэту окружении, а значит рассчитаны на некоторое взаимопонимание. И хотя Пушкин в полемическом задоре излагал, безусловно, крайнюю точку зрения, наиболее близкую декабристам, мнения собеседников не могли принципиально отличаться от пушкинских взглядов. С ним

41

соглашались и в оценке нравственного состояния общества, и в необходимости отмены крепостного права. Споры шли о методах. И в этом смысле весьма любопытна запись Долгорукова, по времени едва ли не совпадающая с датой окончания пушкинской работы над “Заметками” (30 июля и 2 августа соответственно): “...накрыт был стол для домашних, за которым и я обедал с Пушкиным (...) Охота взяла переводчика Смирнова спорить с ним (...) Наконец полетели ругательства на все сословия. Штатские чиновники подлецы и воры, генералы скоты большею частию, один класс земледельцев почтенный. На дворян русских особенно нападал Пушкин. Их надобно всех повесить” 107. Во многом характер и отдельные мотивы этой записи (впрочем, как и всех предыдущих) совпадают с пафосом “Заметок”. Трудно сказать, разговоры ли у Инзова стали причиной, побудившей поэта приступить к “Заметкам”, или, наоборот, работа над ними стала причиной столь частых застольных разговоров Пушкина? Скорее всего, первое - не в характере поэта было полгода сочинять несколько страниц текста.

В “Воображаемом разговоре с Александром I"(1824-25 гг.) поэт писал: “...Инзов добрый и почтенный старик, он русский в душе (...) Он доверяет благородству чувств, потому что сам имеет чувства благородные”(ХI, 23). Влияние П.И.Пестеля и В.Ф.Раевского, возможно, отразилось на публицистическом пафосе пушкинских “Заметок”. Но у декабристов, как было сказано, личность Петра не вызывала споров. Они предпочитали через голову самодержца обращаться к примерам более древней истории России и Европы. Пестель писал “Русскую Правду”, ориентируясь на опыт Киевской Руси, а Раевский в своем “Вечере в Кишиневе” сетовал на то, что “Наши дворяне (...) историю ограничивают эпохою бритая бород в России” 108 и советовал Пушкину: “Воспой простые предков нравы”109, имея в виду времена новгородской республики. Вместо этого поэт как раз начинает свои “Заметки” с “эпохи бритая бород”. Мысль же об освобождении крестьянства была общей для значительной части просвещенного дворянства и не может служить доказательством того, что Пушкин излагал исключительно

42

декабристские взгляды. В статье содержится резкая критика самодержавия, близкая декабристам вообще, но далекая от республиканских настроений, свойственных южным декабристам. Скорее всего, работа носила самостоятельный характер и была написана с позиции сторонника конституционной монархии, близкой лишь части революционеров, находящихся к тому же далеко на севере.

Эйдельман в своей работе “Пушкин и декабристы” задается вопросом: “Так отчего же он не пустил по рукам списки, как часто делал?” 110. И далее утверждает: “Тот же, кто не согласится, будто “Некоторые исторические замечания” были частью какого-то задуманного труда, испытает еще больше трудностей, объясняя, почему эта работа почти никому не была известна” 111. По мысли автора, будущий труд должен был яснее обозначить революционные взгляды поэта и привлечь внимание декабристов. Между тем, работа над “Заметкой” была закончена, дата поставлена. И как в любой завершенной работе у нее был свой вывод, в котором Пушкин давал понять, кому и зачем он посвящает свое произведение: “русским защитникам самовластья”(ХI, 17), которых поддерживает “подлость русских писателей”(ХI,17). Вероятно, когда Инзов воздавал хвалу старым порядкам, то имел в виду екатерининские времена (оттого большая часть работы посвящена Екатерине), и конечно, полемизируя с поэтом, он опирался на литературный авторитет Вольтера, Державина и “Похвальное слово” Карамзина. Последнее обстоятельство должно было особенно задевать Пушкина, тяжело переживающего внезапный разрыв с историком.

Тесное сближение “Заметок” Пушкина и “Записки” Карамзина столь же очевидно, как и в случае с одой “Вольность”. Начало “Заметки”: “По смерти Петра I движение, переданное сильным человеком, все еще продолжалось в огромных составах государства преобразованного. Связи древнего порядка вещей были прерваны навеки”(ХI,14) прямо перекликается с карамзинским текстом: “Сильною рукою дано новое движение России (...) Как при Анне, так

43

и при Елизавете Россия текла путем, предписанным ей рукою Петра, более и более удаляясь от своих древних нравов” 112. Пушкин и дальше использует понравившиеся ему выражения и мысли историка. У Карамзина написано: “Многие гибли за одну честь русских кафтанов и бороды”113, то же у Пушкина: “Народ, упорным постоянством удержав бороду и русский кафтан”(ХI, 14). Наследники Петра у поэта названы “ничтожными”, у историка - “пигмеями”. Близкими эпитетами определена Елизавета - “сластолюбивая”114 и “сладострастная”(ХI, 14). Рассуждения об аристократии тоже подготовлены запиской “О древней и новой России”: “... Долгорукие и Голицыны хотели видеть на престоле слабую тень монарха и господствовать именем Верховного Совета (...) Аристократия, олигархия губили отечество” 115. У Пушкина: “Аристократия после его неоднократно замышляла ограничить самодержавие”(ХI, 14). Однако на этом сходство заканчивается и уступает место серьезным разногласиям. Оценивая Петра, историк и поэт как бы соглашались обсуждать не само наследие реформатора, а его наследников. Карамзину важно было не разрушить критикой Петра и Павла идеал неограниченного самодержавия. К тому времени в России особенно остро обозначилось противостояние старых и новых идей Просвещения. По мысли историка, “Два мнения были тогда господствующими в умах: одни хотели, чтобы Александр в вечной славе своей взял меры для обуздания неограниченного самовластья, столь бедственного при его родителе; другие, сомневаясь в надежном успехе такового предприятия, хотели единственно, чтобы он восстановил систему Екатерининского царствования, столь счастливую и мудрую в сравнении с системою Павла” 116. Карамзин придерживался точки зрения последних. Царствование Екатерины II могло бы сгладить неприятные впечатления, произведенные тиранией Петра и Павла. И здесь Пушкин, испытавший на себе прелести неограниченного единовластья, вступает в открытую полемику с Карамзиным: все негативное (“некоторые пятна”117), отмеченное историком в екатерининском правлении, у поэта становится предметом резкой

44

критики, все позитивное заметно приуменьшается. Карамзинская мысль: “Торговали правдою и чинами. Екатерина - Великий Муж в главных собраниях государственных - являлась женщиною в подробностях монаршей деятельности: дремала на розах, была обманываема или себя обманывала; не видала, или не хотела видеть многих злоупотреблений” 118 поэтом разворачивается в довольно мрачную картину: “Екатерина знала плутни и грабежи своих любовников, но молчала. Ободренные таковою слабостию, они не знали меры своему корыстолюбию (...) От канцлера до последнего протоколиста все крало и все было продажно. Таким образом, развратная государыня развратила свое государство”(ХI,16). Торжественная речь историка: “Петр удивил Европу своими победами - Екатерина приучила ее к нашим победам” 119 встречает холодную отповедь Пушкина: “Униженная Швеция и уничтоженная Польша, вот великие права Екатерины на благодарность русского народа”(ХI,15). Нашел Пушкин слабое место и в церковной политике Екатерины, не затронутое Карамзиным, тем самым подчеркнув, что историк, уделявший особое внимание духовенству, в своей критике был, мягко говоря, непоследователен. Заканчивает свою работу Пушкин от кровенным выпадом против основной мысли всей карамзинской “Записки”: “...искать людей!”120. Примеры удачного выбора соратников историк находил и у Петра и у Екатерины, на что Пушкин иронически заметил: “Если царствовать значит знать слабости души человеческой и ею пользоваться, то в сем отношении Екатерина заслуживает удивление потомства”(ХI,15). Сама ссылка на высказывание г-жи де Сталь, имеющее к ней весьма отдаленное отношение, 121 в финале “Заметок”: “...Правление в России есть самовластие, ограниченное удавкой”(ХI,16) содержала прямой выпад против карамзинской мысли о Павловом “ослеплении ума” и о том, что “благоразумнейшие россияне (...) жалели, что зло вредного царствования пресечено способом вредным”122, но “весть о том в целом государстве была вестию искупления”123, Поэт с особым пристрастием следил за "любимыми парадоксами" историка. Вместе с тем, критикуя

45

Карамзина, Пушкин сам не избавлен от противоречий. Не поднимая проблему Петра, вряд ли можно было надеяться на серьезную критику Екатерины. Прежде всего это касалось рассуждений о феодализме и аристократии. Самовластие царя, по мнению поэта, как бы преграждало путь худшему самовластью правящей элиты, способной помешать освобождению крестьян. Между тем, не Долгорукие, а Петр на самом деле закрепостил народ. Позже Пушкин вернется к этой мысли и пересмотрит ее, равно как и характер деятельности Долгоруких. Но уже в “Заметках” поэт был близок к решению проблемы. Характеристика царя: “Петр I не страшился народной свободы (...) ибо доверял своему могуществу и презирал человечество”(ХI,14) выглядела удивительно целостной, и при кажущемся противоречии отражала то иррациональное, народное представление о Петре, которое спустя годы прозвучит на страницах пушкинского исторического труда как обвинение в антихристианстве. То же самое касается и замечания о греческом вероисповедании. Поэту еще предстояло разобраться с идеями Просвещения. В его рассуждениях об аристократии и феодализме рационализм опережал духовную интуицию и создавал довольно путаную картину эмоциональной и неконструктивной критики. Замечание о том, что Екатерина II “унизила беспокойное наше дворянство”, было исторически несправедливым. Пушкин пытался показать нравственную сторону самовластья, привлекая к ней внимание людей, далеких от политики, но, благодаря своим личным качествам, способных в повседневной жизни исповедовать идеи современного просвещенного человека. При непосредственном общении с этими людьми Пушкин наговаривал текст, однако по характеру дневниковых записей Долгорукова видно, что миссия поэта потерпела неудачу. “Свободы сеятель пустынный, Я вышел рано, до звезды”(II,302) - писал он тогда же. Видимо, это обстоятельство заставило Пушкина отложить работу, не давая ей дальнейшего продвижения. К тому же справедливые рассуждения Карамзина о народном достоинстве и дворянстве должны были натолкнуть Пушкина на новые размышления, которые в скором

времени привели к серьезным изменениям в его творчестве.

В конце октября - ноябре 1825 года образ Петра впервые появляется в художественном творчестве Пушкина. Загадочный отрывок из письма Дельвигу: “Брови царь нахмуря, Говорил: “Вчера Повалила буря Памятник Петра””(II,430),- написанный как "приращение к куплетам Эристова”, остался практически незамеченным исследователями. Каким бы ни был характер куплетов Эристова, очевидно, что в пушкинском изложении шутка царя над подчиненным, ставила всех ее участников в довольно невыгодное понижение: царя, как шутника над одним из символов своей власти, подчиненного, как легковерного человека, памятник, как неустойчивый объект. За год до этого в Петербурге было наводнение. Оно произвело на воображение Пушкина сильное действие. “Что это у вас? потоп? ничто проклятому Петербургу!” - писал он брату в 20-х числах ноября 1824 года. И чуть позже: “Этот потоп с ума мне нейдет, он вовсе не так забавен, как с первого взгляда кажется”(ХIII,127). Примерно в это же время Пушкин познакомился с X и XI томами карамзинской “Истории”. Нравственная оценка царствования Бориса оказалась близкой поэту. Лишенный светского общения и тем самым избавленный от необходимости откликаться на разные политические настроения, в михайловской ссылке поэт тесно соприкоснулся с народным характером, и это, в свою очередь, определило его новое обращение к Карамзину. В XI томе “Истории государства Российского” подчеркивалась особая роль народа в судьбе государства. Личность IБориса, но мнению Карамзина, при всем его стремлении быть справедливым государем, натолкнулась на нравственное неприятие россиян. Пушкин пишет драму, в которой эта мысль становится центральной, но он идет несколько дальше историка. Карамзин, по-прежнему несвободный от идеи неограниченного самодержавия, видит в Годунове негативный пример личности, не справившейся с нравственными проблемами, а потому отвечающей перед Богом.

Пушкин же в лице народа соединяет Суд божий и человеческий:

47

“...нельзя молиться за царя Ирода - Богородица не велиг”(VII,78). Стихийная сила оды “Вольность”, карающая царей за беззаконие -“Молчит Закон - народ молчит, Падет преступная секира...”(II,46), обретает конкретный образ и национальные черты: “..Но знаешь ли чем сильны мы (...) да! мнением народным”(VII,92). Народ становится нравственным условием существования своего государя. Это не замедлило сказаться и на творческом методе поэта - на “де героизации” пушкинских произведений - и, вероятно, на более углубленном понимании личности Петра. В письме к Н.Раевскому во второй половине июля 1825 года Пушкин пишет: “Читайте Шекспира, он никогда не боится скомпрометировать своего героя, он заставляет его говорить с полнейшей непринужденностью, как в жизни”(ХIII,198). Новый подход оказал благотворное воздействие на поэта: “Чувствую, что духовные силы мои достигли полного развития, я могу творить”,- писал он здесь же.

До записки “О народном воспитании” Пушкин несколько раз косвенно затрагивал тему Петра, пытаясь придать ей позитивное направление. В политическом отношении, отдаленная временем, при ослаблении правящего сословия и усилении единовластия, “аракчеевщине” фигура реформатора стала восприниматься, как символ определенной демократизации общества - “меньшим злом”. Для Пушкина это было связано еще и с личной неприязнью к Александру I. Помогла биография поэта. В стихотворении 1824 года “К Языкову” он пишет: “В деревне, где Петра питомец, Царей, цариц любимый раб (...) Скрывался прадед мой арап”. Таким образом, обнаруживалась, безусловно, положительная черта Петра - ему поэт был обязан частью своей родословной. Пушкин пишет автобиографические записки, где, вероятно, фигуре Петра отводилось почетное место: “В 1821 году начал я свою биографию и несколько лет сряду занимался ею. В конце 1825 года, при открытии несчастного заговора, я принужден был сжечь сии записки”(ХII,310). В одном из стихотворных набросков того времени обнаруживается сюжетная линия будущей прозы о Петре: “Как

48

жениться задумал царский арап”(II,338). В письме к брату от начала февраля 1825 года Пушкин пишет: “Присоветуй Рылееву в новой его поэме поместить в свите Петра I нашего дедушку. Его арапская рожа произведет странное действие на всю картину Полтавской битвы”(II,367).

Существовали также отдельные публицистические замечания о Петре. В августе 1825 года поэт писал в критической статье “О предисловии г-на Лемонте...”: “Войны литовские не имели также влияния на судьбу нашего языка; он один оставался неприкосновенною собственностию несчастного нашего отечества. В царствование Петра I-го начал он приметно искажаться от необходимого введения голландских, немецких и французских слов”(ХI, 32). В декабре 1825 г. Баратынский писал Пушкину: “Иди, довершай начатое, ты, в ком поселился гений! Возведи русскую поэзию на ту ступень между поэзиями всех народов, на которую Петр Великий возвел Россию между державами”. Но неопределенное отношение к Петру мешало поэту безоговорочно принять эту аналогию. В его поэтическом творчестве главное место государственного деятеля по-прежнему занимает Екатерина. Более того, взгляд на императрицу изменяется, выходит за рамки чисто политической оценки. Если в 1822 году в первом “Послании цензору” Пушкин укоряет цензора: “...читал ли ты Наказ Екатерины? Прочти, пойми его; увидишь ясно в нем Свой долг, свои права, пойдешь иным путем”(II, 269), то спустя два года, во втором “Послании”, он находит “венцу Екатерины” теплый эпитет “осиротелый”. К тому же приход к власти Николая, откровенно не любившего свою царственную бабку, сделал бессмысленной критику императрицы.