Чтение онлайн

– Уи, дакор! Совершенно верно. Ленин всегда знал, для кого он пишет. Он мог писать сложные философские тексты, например, об эмпириокритицизме. Но если он писал для рабочих или крестьян, он писал максимально просто. Мне кажется, что вы это не совсем понимаете, не понимаете, что листовки вы пишите не для себя, а для людей. (Жорж говорил по-французски, а Пьер переводил.)

«А ведь верно говорит», - подумал я. Мы действительно порой мы писали радикальные тексты для самоудовлетворения. Но с другой стороны, меня раздражали тексты Lutte Ouvriere своей примитивностью, они слишком просто отвечали на сложные вопросы, а иногда и вовсе были нагромождением революционного пафоса.

Мы еще говорили с Жоржем о диалектической взаимосвязи текстов Ленина «Что делать?» и «Государство и революция». Меня не нужно было убеждать в необходимости строительства крепкой революционной партии, но Жорж и Пьер утверждали, что мы все еще стоим на позициях анархизма.

– Это подтверждает название, которые вы взяли: ячейки! – говорил Жорж. – То есть вы хотите показать, что не принимаете принцип демократического централизма. Ведь ячейки действуют автономно друг от друга, без общего плана.

Кроме того, в своей программе вы пишите, что призываете к саботажу. Да, рабочая партия может иногда призвать к саботажу, если речь идет, скажем, о военных поставках или отправке рабочих на фронт. Но зачем об этом писать в программе? Это тоже показывает, что вы не избавились от предрассудков анархизма. Вот вы еще пишите, что принимаете прямое рабочее действие во всех его формах, а высшим проявлением прямого действия считаете всеобщую стачку. Это тоже анархизм, синдикализм. Большевики-ленинцы высшим проявлением рабочего действие называют вооруженное восстание с целью взятия власти рабочим классом. А вы вопрос о власти не ставите, а это - коренной вопрос.

Словом, все пункты нашей маленькой программы были раскритикованы, в одном проявлялся анархизм, в другом – синдикализм, в третьем – маоизм. И не один не отвечал полностью критериям чистого большевизма! Мне было от чего прийти в уныние!

Вечером меня опять засадили за чтение. На этот раз мне предстояло проглотить ленинские рецепты борьбы с «грозящей катастрофой, «Очередные задачи советской власти», а также тесты Lutte Ouvriere о венгерских событиях 1956 года, кубинской революции, режимах в Восточной Европе.

И так пять дней подряд. Я читал Ленина, брошюры Lutte Ouvriere, а потом обсуждал их с Жоржем и Пьером, а они постоянно выводили это обсуждение на практический уровень нашей организации – РПЯ. Дошло до того, что я во сне читал Ленина. То есть тексты Ильича являлись мне во сне!

Потом мне Пьер рассказал, что Жорж не француз, а венгр, что он участвовал в восстании 1956 года, а когда его подавили советские танки – пешком ушел в Австрию, а после на попутках добрался до Франции.

Из квартиры я выбрался совсем ошалевший, чтобы погулять с Лоранс.

– Плохо выглядишь, - она оглядела меня оценивающим взглядом. – Чем ты занимался? Любовью? Все ночи напролЬет? Почему не звонилЬ?

Она шутила. Искрометный французский юмор!

– Я читал Ленина…

Лоранс понимающе улыбнулась.

Мы сходили в музей Родена. Лоранс удивлялась, откуда я так хорошо знаю то, как Роден создавал свои скульптуры. Я простодушно признался, что незадолго до отъезда в Париж прочел биографию мастера, подаренную мне родителями. А ведь мог прикинуться интеллектуалом, который ориентируется в истории искусства как в собственной спальне!

На следующий день меня увезли на предвыборный митинг в Сен-Лазар, я ездил в компании с Арлетт Лагией, Жоржем, Пьером и еще каким-то мужиком средних лет. Арлетт по дороге учила речь, которую должна была произнести на митинге. Она делал пометки, уточняла что-то у Жоржа. Я сразу понял, что текст написал Жорж, а Арлетт, лицо Lutte Ouvriere и говорящая голова организации. На митинге Жорж держался в стороне, не светился перед незнакомцами, наблюдал за происходящим, а потом что-то объяснял активистам.

После возвращения из Сен-Лазара я провел дня два в Париже, а затем утром Пьер меня увез на машине куда-то. Вначале мы ехали на север от Парижа, но Пьер так кружил, что я перестал ориентироваться. По дороге, на выезде из Парижа мы подхватили Мокки. Ехали часа полтора. После того, как мы выехали из Парижа, Пьер попросил меня повязать на глаза шарф.

– Тебе лучше не знать дорогу, - заявил он, протягивая мне черный шарф.

Я повязал его на глаза. «Если нас остановит полиция, у Пьера будут проблемы. Как он объяснит то, что наличие в машине человека с завязанными глазами?» - подумал я. Кроме того, меня начала раздражать эта игра в заговорщиков, я же видел, что LO не занимается ничем нелегальным, все в рамках демократической законности.

– А вот наш замок, - сказал мне Пьер, когда мы остановились у каменной ограды.

Я посмотрел вглубь аллеи и увидел здание в стиле Людовика XIV.

– Мы арендуем этот замок. Все время путаю ударения в слове замок… мы здесь проводим семинары и стажировки для нашего ядра и иностранных товарищей, - говорил Пьер, когда мы шли втроем по аллее запущенного парка.

Мы немного опоздали, занятия уже начались. Мы тихо вошли в зал, в котором, наверное, когда-то танцевали дворяне. В середине на стуле сидел пожилой, сухощавый, седой человек. Остальные сидели на стульях вдоль стен и внимательно слушали старика.

– Узнаешь? Это – Арди, - прошептал Пьер.

Точно! Я узнал старика. Пьер познакомил меня с ним в кафе у Северного вокзала. Тогда мне Пьер сказал, что со мной хочет поговорить один из основателей LO, человек, который стал троцкистом, действуя в антифашистском подполье. То есть человек рисковал вдвойне: его могли убить как нацисты, так и сталинисты. А было ему тогда всего 16 лет. Арди – это, конечно, псевдоним старика, в переводе с французского это слово означает – «смельчак».

В кафе Арди порасспрашивал меня о нашей деятельности в России. Я рассказал, как мы распространяем газеты, листовки, о нашей новой тактике – «пролетарских экспедициях». Он улыбнулся, Пьер, покуривая трубку, тоже.

Арди сказал, что наша основанная задача – выковать активистское ядро, то есть найти создать костяк организации, и на меня, как на неформального лидера, падает в связи с этим огромная ответственность. Я кивнул головой. Арди встал, сказал, что ему надо торопиться, но хочет обязательно меня увидеть еще раз.

Вот и увиделись.

Пьер шептал мне на ухо перевод того, что говорил Арди. Я конспектировал. Арди рассуждал о ситуации в Восточной Европе, в Советском Союзе, о природе сталинизма и классовой природе СССР, об испанской революции. Его мысль развилась логически от одной темы к другой, голос звучал уверенно, четко. Я еще подумал: как он не устает в таком возрасте так долго говорить.