Чтение онлайн

– Наверное, из-за огромной любви к человечеству большевики подавили кронштадтское восстание! – ввернул я.

– Вот! – Пьер как будто бы ждал от меня этого пассажа. – Ты остался анархистом, ты не принял Троцкого сердцем! Ты бунтуешь, все эти разговоры о свободе личности… ты презираешь рабочих…

– И поэтому едва не каждое утро распространяю у заводов газеты и листовки.

– Этого недостаточно.

Минут пять мы ехали молча.

– Ты научился пользоваться этой деревянной штукой для печатания листовок, - спросил меня Пьер.

– Да.

Приобретенным в замке умением я воспользовался через полгода, печатая тираж листовок для рабочих «Картонажника».

– Я тоже была в шоке!
– поделилась со мной Лоранс, когда я сказал ей, что в замке меня удивили совместные туалет и душ. – Я нЬе стеснительная тИоже, но привИкла совершать интимнИе процЬедуры в одиночЬествЬе.

Потом я понял, что внутри Lutte Ouvriere братский дух воспитывается не только с помощью нудизма. Я заметил, что почти у каждого активиста средних лет внутри организации было по десять, если не больше бывших любовников. То есть внутри организации происходил обмен половыми партнерами.

– Три года я жил с этой, два года с той, - хвастался Пьер, пребывая в хорошем расположении духа.

Она жила с этим, затем с этим… - доверял он мне подробности чужой интимной жизни.

Если сюда добавить запрет на рождение детей – получается тоталитарная троцкистская секта. Я все больше понимал, почему «провинциальная мелкая буржуа» Лоранс предпочла быть просто «сочувствующей» LO.

Незадолго до моего отъезда в Ленинград мы съездили с Пьером в Лилль (север Франции, на границе с Бельгией) на местный праздник Lutte Ouvriere. Для этой цели был арендован большой спортивный зал в каком-то старинном заведении вблизи с Лилльским собором.

– Мы устраиваем эти праздники для рабочих, которые сочувствуют Lutte Ouvriere, для их семей. Люди приходят целыми семьями, с детьми, со стариками. За обычные развлечения им платить не по карману, а у нас они отдыхают, общаются.

Пьер не преувеличивал. Все было так, как он сказал. В зале продавалась, конечно, политическая литература, но основной упор был сделан на концерт и ужин. На сцене танцевали мулаты и мулатки с острова Маврикия…

Поездка в Париж произвела на меня двоякое впечатление. С одной стороны, я увидел, что на Западе развивается революционное движение, приобрел полезные навыки; с другой – я ожидал увидеть настоящих подпольщиков, а не людей, которые занимаются конспирацией неизвестно зачем. Я не мог взять в толк: зачем нужна конспирация, если ставка делается на развитие массового движения, на участие в выборах? Я не против массового движения, но зачем играть в заговорщиков?

И все же я благодарен активистам Lutte Ouvriere. Пьер и Сандра терпели меня два месяца, Мокки опекала меня. Миша Максимович, видя, что меня мучает аллергия, отвел меня к дорогому врачу-кожнику (румынского происхождения) в центре Парижа, а потом купил мне лекарства, которые прописал врач, и эти лекарства мне сильно помогли, фактически вылечили меня. Я все это помню и никогда не забуду добро товарищей. Теплые воспоминания у меня остались о рядовых активистах, рабочих и студентах. Это прекрасные, искренние люди.

Я обронил, что Париж изменил меня внешне. Да, я прибарахлился. Купил хорошие джинсы, джинсовую куртку, куртку французских ВВС, ботинки американских десантников и, конечно, арабский платок. Когда я в Ленинграде сошел на перрон Варшавского вокзала, мама не узнала меня. Я изменился.

Пьер проводил меня на Северный вокзал, в Париже похолодало, выпал снег. Я купил в Париже огромный чемодан, чтобы увезти все вещи, которые приобрел во Франции. Мне хотели еще дать ротатор для печатания листовок, но я сказал, что все не увезу.

– Это очевидно! – согласился Пьер. И мы решили, что ротатор привезет в Москву активист LO, а его там встречу. Бедняга собирался лететь в Союз на самолете, но организация приказала ему ехать на поезде.

Нас представили друг другу в кафе. Помню, это был худощавый, носатый парень лет 35.

– Но ты и так узнаешь его, - сказал Пьер. – Человек с ротатором – это сразу заметно.

Если учесть, что ротатор сохранился со времен Сопротивления, то Пьер был совершенно прав.

Перед самым отправлением поезда в купе вошел мужик. По нему сразу было видно, что он мой соотечественник. В меховой шапке, в нелепом пальто, вроде моего. Но главное – лицо. Лицо нашего человека, оказавшегося на Западе. Растерянное, какое-то. Его провожал чернобородый парень в косухе. Они попрощались, парень говорил на хорошем русском.

Мужик мне стал показывать какие-то жесты. Я признался, что я тоже из Советского Союза. Мужик сразу расслабился. Выяснилось, что он возвращается из Испании, из Барселоны, с какого-то конгресса свободных профсоюзов, на который его пригласила анархистская конфедерация – CNT.

– Я из Днепропетровска, мы с мужиками профсоюз создали, наши местные анархисты (как я потом выяснил – наш товарищ Дубровский) дали нам адрес испанцев, мы написали им, вот они меня и пригласили. А чего не съездить, если приглашают! – объяснял мужик.

– Выпить не хочешь? У меня коньяк есть, испанский…

Я отказался.

– А я выпью, мужик достал из сумки бутылку и показал мне:

– Чего написано-то? Торрес! Хоро-о-оший коньяк! Я пробовал. Купил пять бутылок: домой, если гости придут – на стол поставить, и мужикам две бутылки.

Профсоюзник налил себе полстакана бренди и залпом выпил.

– Фу, перенервничал! Хорошо тебя встретил. Ты по-французски-то понимаешь, а то я ни бум-бум.

Я признался, что не французским не владею.

– А по-немецки?

– Немного.

– О, поможешь мне тогда продать в Берлине палехские игрушки, яйца палехские. Они на Западе-то в цене, верно?

Я понял, что встрял. Не сказал ни да, ни нет. Ходить по берлинским магазинам с палехскими яйцами я, конечно, не собирался.

Утром мы приехали в Берлин. Я сдал вещи в камеру хранения, помню, заплатил 10 марок, зарезервировал место в поезде до Ленинграда. Днепропетровец попросил купить ему билет куда поближе, чтобы меньше заплатить, до советской границы. И мы с моим новым знакомым пошли гулять по Берлину. Побывали у Рейхстага, у Бранденбургских ворот.

На обратной дороге мы оказались в центре Западного Берлина.

– Ты глянь, какое изобилие, а! Глянь! Живут же люди, - причитал мой спутник.

И вот началось то, чего я опасался - он стал просить меня помочь в продаже яиц. Я отказывался, он умолял:

– Дим, ну ты же знаешь по-ихнему.

Я сдался. Он затащил меня в бутик, я на ломаном немецком кое-как объяснил его хозяевам, что «майн фройнд» хочет продать русские сувениры.

– Вот, вот, пожалуйста, смотрите – па-лех-ские яй-ца. Па-лех! Понимаешь? – кричал он. Управляющий или хозяин посмотрел на яйца и покачал головой: нет, не нужно.