ПУТЬ ХУНВЕЙБИНА
Шрифт:
В середине осени в Петербург приехал Лимонов, чтобы пообщаться с местным активом, который жаждал увидеть вождя, услышать его слово. Мы собрались в штабе на Таврической. Главная идея лимоновской речи – предвыборная кампания покажет, кто нужен партии, а кто нет, от кого «придется избавиться как от шлака». Лимонов говорил жестко, четко, фактически он давал партийцам директивы.
После выступления он подошел ко мне.
– Дугин сказал мне, что вы лично и ваша группа ему сильно помогли. Спасибо, - сказал он и пожал мне руку. – Не надумали вступить в партию?
– Мы будем обсуждать вопрос о вступлении в НБП после выборов, - ответил я.
Лимонов понимающе кивнул.
О вступлении в НБП я, конечно, думал. Я наконец-таки ощутил себя деталью большого партийного механизма, причем нужной деталью, и мне это нравилось. Я не знаю, как это ощущение называется, но это очень приятное ощущение, когда ты подчиняешь свое «я» общей цели. С другой стороны, в НБП меня многое не устраивало, людей, которые понимали суть национал-большевизма и классического (итальянского) фашизма среди ее членов было мало, большинство же изрыгало коктейль из плохо переваренного Дугина, банального гитлеризма и сталинизма. «Лимонка» порой просто удручала. Рядом с хорошими статьями (так, Дугин написал отличный текст о Савинкове и эсерах – «Мне кажется, губернатор все еще жив») появлялись совершенно мерзкие, например, в одном из номеров в колонке «Как надо понимать» было написано, что скинхеды, которые в питерском метро отрезали ухо индусу, а потом избили какого-то кавказца, - «санитары Питера». Я готов был смириться с воспеванием на страницах «Лимонки» «железной гвардии» Кодряну. Но с «санитарами Питера» смириться не мог. Расизм всегда вызывал у меня отвращение.
Я понимал национал-большевизм как сплав социализма с традиционализмом и мистицизмом, а не как механическое соединение коммунизма с ультраправым дерьмом. Словом, «Лимонка» с ее одами ментам и скинам иногда мне напоминала помойное ведро.
Появление в «Лимонке» «санитаров Питера» поставило под вопрос наше сотрудничество с НБП. Как назло, именно в этом номере Дугин написал, что в Петербурге национал-большевикам «бесценную помощь оказала крайне левая эсеровская группа «Рабочая Борьба» под руководством Дмитрия Жвании»!
– Александр Гельевич, кто автор заметки о скинхедах? – спросил я у Дугина.
– Как она вообще могла появиться? Ведь и вы, и Лимонов устали доказывать, что НБП – не нацистская партия, что вы против расизма. А эта заметка, получается, подтверждает обвинения либералов в адрес НБП, которые вы же называете абсурдными…
– Я не принимал участие в создании этого номера, - ответил Дугин. – Когда буду в Москве - разберусь. Понимаете, Дмитрий, мы сейчас находимся в стадии становления, разные люди в партию попадают…
– Но ведь Лимонов не мог не знать, что эта заметка появится, он же вычитывает все статьи…
Дугин замялся.
– Да, вы правы, - наконец сказал он. – Эдуард порой слишком упрощенно понимает национал-большевизм. Для него сейчас главное – добиться политического эффекта, во всеуслышанье заявить о существовании партии…
Мы все же продолжили сотрудничество с НБП. В конце концов, мы знали, что нас ждет, знали, что порой придется зажимать нос.
– Если мы уйдем, откажемся от союза с НБП, в России появится еще одна ультраправая партия. Мы должны сразиться с нацистами, выбить их партии, и тогда НБП будет настоящей национал-большевистской партией, свежим ветром, - сказал я ребятам. – Либо мы преодолеем брезгливость и ввяжемся в бой, либо проиграем еще до начала войны.
Лимонов был прав: предвыборная кампания стала хорошей проверкой «личного состава», от партии отпали как эстетствующие болтуны, так и хронические лентяи из числа гопников. Часть летовцев нашли в себе силы мобилизоваться, они собирали подписи, продавали «Лимонку» и т.д. Заявление Летова несколько озадачило их, но о выходе из партии они не помышляли. В питерское отделение вливались свежие силы. Именно тогда в НБП вступила Маша Забродина, в то время – студента 1-го курса филологического факультета университета, цветущая девица 17 лет с большой грудью, она маниакально влюбилась в Володю Григорьева и преследовала его буквально по пятам. Володя не знал, что делать. Ничего не помогало. Однажды он попросил какого-то своего друга переспать с Машей, тот выполнил поручение, но Маша и после этого продолжала считать, что имеет право на Володю Григорьева. Зная слабость Володи, она начала употреблять героин, полагая, наверное, что это сблизит ее с возлюбленным. Все закончилось очень печально. Маша опустилась, ее исключили из университета, я несколько раз видел ее у Финляндского вокзала в бригаде лохотронщиков, а потом она умерла от передозировки.
Тогда же с партией сблизилась подруга Маши, то ли внучка, то ли правнучка Толстого, только вот не помню, какого именно. И не помню я ее имени. Кажется, Таня, а, может, Наташа. Помню только, меня поразило ее лицо, какое-то слишком взрослое для девицы 17-ти лет, с жестким, я бы даже сказал – хищным, выражением. Она стала подругой тогдашнего лимоновского помощника Тараса Рабко, который подрабатывал моделью в журнале «ОМ», потом служил юрисконсультом у Бари Алибасова, участвовал в предвыборных проектах Марата Гельмана, а сейчас, кажется, работает в Генеральной прокуратуре.
В партии появился бизнесмен Саша, ветеран войны в Афганистане, небольшого роста, крепкий лысоватый мужчина лет 30, одевался он во все черное. Саша устроил в штабе склад элитного чая, а своем небольшом кабинете повесил портрет Муссолини работы Лебедева-Фронтова. Все, кроме Саши, попали в партию только после того, как я провел с ними собеседование.
Несмотря на то, что питерское отделение НБП «очистилось от шлака», «от гадов, которые проявили скепсис и нерасторопность», в штабе на Потемкинской продолжали происходить мрачные пьянки и обкурки. Я не мог нацболам запретить пьянствовать и курить дурь в штабе, поскольку был для них чужаком, кроме того, они подозревали меня в каком-то заговоре против НБП - не будет же просто так бывший троцкист работать на Дугина! Наиболее прозорливые нацболы предполагали, что, участвуя в дугинской предвыборной кампании, я хочу раскрутиться сам, а если Дугин пройдет – стать помощником депутата.
Конечно, не обошлось и без шизоидов. К участию в кампании Дугина вызвались какие-то «ячейки русского национал-синдикалистского наступления», я видел их лидера – высокого, лысоватого, глистообразного парня в очках. Участие национал-синдикалистов началось и закончилось тем, что они расклеили плакаты с фотографией Дугина на памятниках Северного кладбища. Если бы это были черные пиарщики, то вопросов бы не возникало. Но были просто искренние идиоты.
Что касается нашей группы, то мы попали в непростое положение. Для активистов НБП мы были людьми с непонятными замыслами, а для леваков – «ренегатами», «предателями». После того, как Дугин написал в «Лимонке» о нашей бесценной помощи НБП, я получил письмо от Дейва Крауча с сообщением, что он разрывает со мной всякие отношения, поскольку я стал фашистом. Зачем-то Дейв написал, что он давно замечал в моих статьях антисемитские ноты. Это была ложь. Ни в одной своей статье я вообще не затрагивал еврейский вопрос. Письмо Дейва причинило мне боль.
Однако наша группа выросла, причем в два раза. Еще на первомайской демонстрации мы встретили Женю Файзуллина, летом он изучил книги, которые я посоветовал ему прочитать (Троцкого, Савинкова, Бакунина и др.), потом я в личной беседе объяснил ему, чем и для чего мы занимаемся. Женя подумал и заявил, что хочет стать активистом «Рабочей борьбы». К НБП он относился настороженно, но с интересом. Его, как и нас, возмущала расистская лажа в «Лимонке», но Курехина и Лимонова он уважал, одного как музыканта, второго - как писателя-нонконформиста. Женя согласился участвовать в предвыборной кампании Дугина, собирал подписи, клеил плакаты, разносил листовки.
Женя познакомил нас со своими друзьями по классической гимназии – Зауром Чеуравой (на самом деле парня звали немного иначе, но я не хочу называть его настоящее имя, потому что он сейчас сильно болен) и Пашей Черноморской. Заур тоже учился на первом курсе университетского истфака, а Паша был еще школьником, то есть – гимназистом, учеником 11-го класса. Оба – очень смышленые и для своего возраста великолепно образованные парни, и тот и другой знали английский, французский, немецкий и латинский языки. В общем, - птенцы «гнезда Лурье».